Павел Руминов: «Я уже давно не там»

Режиссер странный, спорный; «независимый» — пожалуй, наиболее точное определение Павла Руминова. Упорное продвижение своей (иногда не самой успешной) линии в кино, смешение жанров, эксперименты на грани фола, ручная камера — подобное любят скорее вопреки, нежели благодаря общему мнению. Тем не менее последняя картина Руминова «Я буду рядом» на «Кинотавре»-2012, получила Главный приз.

Приехав представлять свой фильм на фестиваль Pacific Meridian в родной Владивосток, режиссер сразу приобрел статус местной звезды: им гордятся, его кино нравится, а зрители не отпускают после просмотра.


Вероника Чугункина. Павел, в одном интервью вы сказали, что по отношению к родному городу чувствуете себя ребенком, который все пытается кому-то доказать, что он чего-то стоит. Вы себя до сих пор так ощущаете?

Павел Руминов. Думаю, что все мы выходим из некоей схожей системы воспитания и у нас одни и те же сбои. Или, может быть, это не сбои, а, наоборот, то, что заставляет нас двигаться дальше. Может, так природой задумано, чтобы мы с детства слышали от близких, что что-то в нашей жизни не так, и в этом есть своя мудрость. Жаль, что я перестал так себя чувствовать. Сейчас все чаще замечаю признаки какого-то успокоения, это новое для меня состояние. Появляется ностальгия по стремлению что-то доказывать. Раньше я мог преследовать какие-то грубые, ужасные цели и воплощать их в кино. Кричал на людей, думая, что мы должны сделать что-то красивое и, возможно, это каким-то образом спасет мир.

Но с этим фильмом все по-другому, он меня успокоил. Я когда закончил черновой монтаж, был уверен, что он получается.

ruminov-deadline1
«Дедлайн»

В.Чугункина. А когда возникла идея фильма?

П.Руминов. Мы так живем и бережем себя, словно для другой жизни. И мне захотелось через этот фильм выгрузить много эмоций, как будто это последнее, что я сниму. Во всех смыслах это была перенастройка представлений о кино и жизни.

Ирония в том, что, поскольку особого успеха мои прошлые картины не имели, я мог снимать этот фильм спокойно. Меня никто не трогал, ставок на меня не делал, и я мог создать более неформальную атмосферу. У нас даже команды «мотор!» на площадке не было, вместо этого говорили «Дарт Вейдер!» — ведь в центре сюжета был ребенок. И он не знал, что в кино говорят «мотор» или «начали».

В.Чугункина. У него же еще и рубашка с Дартом Вейдером в фильме…

П.Руминов. Да, детские темы мне тоже близки, у меня сын примерно того же возраста. Наша проблема в том, что мы окружены какими-то гаджетами, приспособлениями, и здесь как раз таится ловушка, как в японских анимэ про кибер-будущее, где люди слились с машинами. У меня было ощущение, словно мы перестали слышать свои инстинкты. Представьте, что внутри нас живет некое животное, очень мудрое, которое знает, что оно умирает, а разум побеждает. Разум, который регулярно проверяет почту, строит отношения, устанавливает контакты. А смысл этой деятельности давно потерян. И потому для фильма ключевым является слово «инстинкты». Ведь изначально сценарий назывался «Материнский инстинкт».

Я читал много книг по психологии, где сейчас пересматривают к этому отношение. Они заряжены большей мудростью, чем интеллектуальные схемы, внедренные обществом, людьми, которые в детстве загружают в нас свой софт, как в компьютеры. Я хотел от этой программы избавиться, в том числе от тех установок, что я должен стать Спилбергом, Кубриком, Хичкоком. Оказалось, что мое кино совсем другое: без света, снятое ручной камерой, чем-то похожее на неореализм. Я-то думал, что я такой Де Пальма. Но это был только чужой софт.

В.Чугункина. Это как киноведческая присказка: если в фильме есть яблоко, то оно неизбежно станет отсылкой к Тарковскому.

П.Руминов. Нет, не всегда неизбежно. У нас в фильме тоже есть яблоко, и я вам гарантирую, что никакой отсылки тут нет. Героиня нюхает яблоко, потому что хочет почувствовать вкус, но не может съесть его. Так многие, когда болеют, делают.

Я точно знаю приемы, благодаря которым можно сделать фильм артхаусным: убрать музыку, сделать картинку более скупой, отстраненной от зрителя, лишенной эмоций. Но я больше не могу этого делать, хотя и завидую авторам таких картин. И, возможно, мне как раз помогает то, что я просто мальчик из Владивостока, который хочет сделать что-то нужное.

Мне кажется, что проблема многих авторов в России в том, что мы не понимаем, что это за странное ремесло такое, в котором надо декодировать, деконструировать, вычитывать смысл фильма. Ведь все же должно быть просто: ты делаешь что-то и это воздействует здесь и сейчас. Или не воздействует. Потому что зритель приходит в зал, чтобы получить ощущение жизненности, какой-то целостности, радости. Мне кажется, это мой первый фильм, где я чувствую, что научился ремеслу. И, видимо, искусство кино для меня на этом закончилось.

ruminov-chelovek1
«Человек, который молчал»

В.Чугункина. То есть вы полностью отходите от своих предыдущих работ?

П.Руминов. Я уже давно не там и туда, конечно же, не вернусь.

В.Чугункина. А вы изначально делали установку именно на ручную камеру, импровизацию?

П.Руминов. Я до этого снимал ряд работ и показывал их на фестивалях — они были эскизами этого фильма. Была, например, картина без сценария на два часа, снятая за два дня, которую я разместил в Сети. И там как раз рождался этот новый стиль, который формировался у меня года три-четыре, и уже потом я подошел к коммерческому фильму и сумел убедить продюсеров, что снимать нужно именно так. У меня еще много роликов есть на YouTube.

И фильм двухчасовой можно в Интернете в моем блоге посмотреть. Он получил приз фестиваля «Текстура». Я почувствовал, что что-то нащупал, например, как соединить ясный сюжет с полной отдачей, полным отображением. По-английски говорят: to combine the structure with total film delivery. Даже не знаю, как по-русски сказать. Каждая сцена структурирована, и эта конструкция и есть главный сценарий. Нужно много времени, чтобы выстроить все циклы правильно, зато, когда это сделано и артист садится на этот специально для него сконструированный велосипед, он начинает на нем творить чудеса.

Ты словно бросаешь ему мяч, а он им играет.

В.Чугункина. Но дублей у вас в итоге мало получилось? Пишут про мифиче-ские 150 часов съемки.

П.Руминов. Да это даже не назвать дублями. Мы просто снимали постоянно. А точное количество снятых часов никто до конца не знает. Мне очень повезло с этим фильмом, я чувствую, что полностью реализовался, потому что есть и киноверсия, и сериал и они совершенно разные. Сериал похож больше на индийское кино, которое на меня сильно повлияло, он более «зрительский», проще для восприятия.

В.Чугункина. Вы все фильмы сами монтируете?

П.Руминов. Да, я монтирую свои фильмы. Кроме первого — «Дедлайн» — все сам. Слава богу, у моего нынешнего продюсера уже сложилось определенное понимание моей безумной системы. Я не держусь ни за сценарий, ни за отснятый материал и до последнего монтирую, ищу фильм в монтаже.

На экране не видно, но это фантастически сложный монтаж. Оказалось, что я ко многому не готов, и в процессе пришлось наверстывать. Мне нужна была легкость, чтобы создавалось впечатление, будто все происходит само собой, и чтобы не возникало желания сказать: какой красивый кадр или как все хорошо сделано. В реакциях людей должна была быть точность, во взглядах, жестах все должно было быть очень просто. Добиться такого монтажа очень тяжело. В итоге в фильме словно бы нет режиссуры, и это самое сложное. Снимать так, чтобы режиссер был виден, намного легче. Я изолировался на два месяца, практически ни с кем не контактировал, мне приносили еду, я не выходил из дому. В противном случае монтировал бы фильм года три. А так мне удалось сделать небольшой фрагмент, показать его продюсерам. Они успокоились и продлили сроки. Сейчас уже понимают, что я фильмы складываю на монтаже. Грубо говоря, снимаю определенный набор сцен и вариации на тему какого-то сюжетного поворота, чтобы на монтаже иметь множество вариантов.

Например, развитие отношений мамы с приемными родителями надо было показать так, чтобы объяснить, что произошло, почему она отдает ребенка другой женщине. Я поначалу не понимал, как этого добиться. Ответ оказался очень прост: все должно произойти биологически. Две женщины должны с любовью смотреть друг на друга, между ними на площадке должен возникнуть контакт. Ведь это же не сыгранная реплика, в подобном случае ничего и не происходит: когда слова произнесены, а любви нет.

В.Чугункина. А снимали вы, получается, в хронологическом порядке?

П.Руминов. Мы, естественно, старались. При этом методе желательно снимать именно так, и во многом это получалось.

Я, кстати, люблю читать кинокритику, она меня очень питает, но все это в большей степени интеллектуальная интерпретация. Сам же процесс режиссуры практически никто не понимает. Это соединение множества элементов, безжалостная математика, при которой нужно сохранять живое сердце. Снимая фильм — любую короткометражку, — находишь середину между эмоцией и разумом. Мне кажется, подобное нужно и хирургу, и авиадиспетчеру — ощущение ответственности за других людей и при этом отстраненность. Ведь у меня оттого и взрывался мозг: как про такое снимать. Но люди не хотят заламывания рук, а хотят получить интересный фильм. И мне самому это неинтересно: снимать, словно это священная тема. Поэтому и приемы я использовал все: мог одну реплику попросить проговорить сорок раз подряд, пока не получится. Мы ведь не всегда импровизировали.

ruminov-mertvie-dochery4
«Мертвые дочери»

В.Чугункина. По поводу священности, деликатности: ведь героине в фильме не озвучивают диагноз.

П.Руминов. Этого изначально не было в сценарии. Я когда монтировал, понимал, что мы смотрим фильм не ради информации, а ради сцены, где уже разрешен какой-то вопрос. Нам самим интереснее собирать паззл, но при этом он должен быть достаточно сложным.

Компас, по которому я все сверял, — это реальные люди, которые действуют в реальных обстоятельствах. Действия главной героини полностью исходят из того, что она не персонаж в какой-то конструкции, где я решаю художественную задачу — по Брехту ли, Станиславскому, — но человек, о котором мы словно снимаем документальный фильм. И она плачет именно в конце, потому что в этот момент ее никто не видит, кроме зрителя.

Спрашивали, почему ребенок сразу называет других родителей мамой и папой, многих это покоробило. Наша героиня Инна в этом смысле даже немного идеальна, действует ради другого человека. Инна мечтала, чтобы он быстрее назвал эту женщину мамой, а не жил воспоминаниями.

В.Чугункина. Но есть сцена, где она видит, как мальчик сдружился с новыми родителями, и начинает злиться.

П.Руминов. Правильно: мы видим, как она сопротивляется этому. Это как угроза изнутри, и эго захватывает ее. Ей становится больно. Там есть и такие моменты, где она смотрит словно со стороны. В этом много близкого лично мне: я несколько лет смотрю на собственного ребенка со стороны, и он называет папой не меня, а своего отчима. И это справедливо, потому что он проводит с ним больше времени. В то же время я с ним — и это самое главное.

В этом тоже присутствует особая тонкость, которую я когда-нибудь для себя сформулирую. Фильм во многом вдохновлен произведениями Экхарта Толле. Одна из его книг называется «Сила настоящего момента», и это соответствует моему подходу. Я долго шел к этому, у меня были вопросы, я не чувствовал, что снимаю. «Не чувствовал» — ключевое слово. В какой-то момент случилось что-то вроде пробуждения: я увидел реальность, не искаженную мыслями. Это существование в моменте и диктует мой нынешний стиль. Сцена становится такой, какая она есть сейчас: сегодня дождь — и она будет с дождем, снимем завтра — будет солнце. И я больше не верю в искусственный снег и дождь. Наоборот, намного интереснее идти в истории туда, куда тебя ведет жизнь.

Например, помните момент, когда героиню на кухне коллеги обнимают: маленькая сцена, но сильная, потому что все эти люди реальны. Они работали на этой кухне, и это были настоящие эмоции, их невозможно сымитировать. И в этом моменте я отказался от старого стиля, в котором следуешь за концепцией, как мы следуем за концепцией счастья. Я отработаю или отучусь пять лет, получу диплом — и тогда буду счастлив. А когда наступает будущее, то снова мы живем в этом ожидании.

Толле нашел очень простые слова, чтобы во мне произошел сдвиг от интеллектуального к чистому существованию. Я избавился от фильмов, книг, стал жить в пустой квартире, отключился от Интернета. Сейчас все сбалансировалось, я выхожу в Сеть, появились книги, но телевизора нет, и вся моя коллекция фильмов исчезла. Тысячи мастеров экрана, которые занимали всю комнату, и в их ауре я спал каждый день. (Смеется.) Теперь, когда я делаю новый фильм, не пересматриваю чужие.

В.Чугункина. А свои фильмы пересматриваете?

П.Руминов. Я пересматриваю «Я буду рядом» время от времени, потому что он меня успокаивает. Не то чтобы я восхищаюсь тем, что сделал, — я просто долго работал над этим эффектом благости, которая должна возникнуть в конце. На финальном моменте я всегда просыпаюсь на несколько секунд.

Искусство — это только маленькая часть реальности. И я искал счастье, как и многие. Но на самом деле его не нужно искать. Невероятный трюк: на пять минут представляешь, что «вот этого и этого мне не нужно…», и происходит чудо. Кришнамурти назвал это первой и последней свободой — пробуждение ума от всех ментальных схем. Поэтому, когда меня спрашивают, про что фильм, я честно отвечаю: ни про что. Он присутствует полтора часа и потом исчезает, идут титры.

В.Чугункина. То есть счастье — это выбор?

П.Руминов. Это процесс. Все время наше внимание направлено на разные объекты — а тут оно на несколько минут направлено на осознание себя в этом мире. И мы получаем такой заряд успокоения и энергии, что все наши дела приобретают иной оттенок.

Говоря об этих вещах, я не собираюсь отказываться от кино. Я не против сделать фильм, который покажут потом в Торонто или Венеции. Но сейчас я понимаю, что если этого не случится, я не буду расстраиваться. Я проживаю свой полноценный этап, и это огромное открытие. Я жду встречи со своим ребенком, могу испытывать радость за других людей. Но самое главное: я могу прощать себе, когда я этой радости не испытываю. Чего я хотел бы всем пожелать: если у вас есть плохие мысли, не считайте их своими, они просто приходят в голову. Залетели, как голуби в комнату через открытое окно. И всегда можно поменять мебель в этом пространстве, если что-то не нравится. Изменив мысль, мы меняем реальность. Меня могут обманывать, предавать, но если я думаю об этом по-другому, то меня никто не обманул.

Меня, к примеру, недолюбливают критики, потому что картина «Жить» Сигарева лучше. Да, я согласен. Но чувства вины у меня не будет, потому что я всего лишь снял фильм. Я верю, что люди могут быть достаточно взрослыми, чтобы не относиться к этому так серьезно.

В.Чугункина. Вы рассказывали про сцену на кухне в ресторане, когда все согласились помочь. На ум почему-то сразу приходит режиссер Питер Джексон, который для съемок «Властелина колец» на несколько лет увез всю съемочную группу в Новую Зеландию. Что нужно сделать режиссеру, чтобы убедить людей?

П.Руминов. Наверное, нужно делать то же, что и всем другим людям: осознать, что ты не живешь в вакууме и принести в жертву такую вещь, как гордость. Как только мысли о том, что это должны быть мои идеи, мой фильм и другие несуществующие в принципе вещи пропадают, ты чувствуешь легкость. Но наше эго сопротивляется, потому что нас воспитали на понятиях «мое» и «я», и мы страдаем от этого.

Мне кажется, что секрет подобных отношений — в частности, у Джексона — в том, чтобы воспринимать реальность проще и делиться, принимать идеи. Это и чувствуется во «Властелине колец». Там есть любовь. Но вот после успеха такого фильма режиссеру очень трудно сохранить эту простоту. Это большое везение оставаться просто человеком, а не превратиться в «от автора «Властелина колец» — знаете, этот ужас на плакате: «от автора…»? Иной раз думаешь: вот эта девушка, наверное, не знает про «Кинотавр», это же не Канн. И да, опыт попадания в подобный «дружный коллектив» — это волшебный опыт… Причем он не всегда благостный.

В.Чугункина. Это же и своего рода отказ от реальной жизни…

П.Руминов. Нет, почему — просто каждый выбирает свою реальную жизнь.

Я вам расскажу одну вещь: как мы снимали сцену, когда надо было заниматься с ребенком. В определенный момент мы говорили «стоп» — и вся группа уходила в свои телефоны, айпэды. Так скажите мне, где мы проявляли наши человеческие качества в большей степени? Я скажу: во время сцены в фильме, потому что там надо было играть с ребенком. На экране вы видите лишь кусочки этих эпизодов, но это же несколько часов.

В.Чугункина. Вы говорите об определенном растворении эго, своего «я». Но монтаж все равно делаете сами.

П.Руминов. Я делаю это сам, потому что я просто более опытный член группы. И мое «я» не отменяет того факта, что я собрал всех этих людей, чтобы воплотить нечто конкретное, то, что, естественно, исходит от меня же. Но говоря про «я» и «мое», я имею в виду, что режиссер зачастую хочет снять не хорошую сцену, а такую, какую он запланировал. В этом смысле можно сказать, что в монтаж я пускал всех. И от продюсеров исходило многое из того, что мне помогло сократить картину. Таким образом, ощущение от этого монтажа получается максимально близким к моей мечте о фильме, который «течет».

На это ушло месяцев восемь-девять. На самые простые вещи, которые вы видите на экране.

В.Чугункина. А сериал монтировался по другому принципу?

П.Руминов. Сначала я делал как раз монтаж сериала, а потом, когда сложил всю историю, узнал материал, было гораздо легче создать еще одно произведение, на которое ушло еще три месяца. Новая музыка, новые сцены — материал позволял. Это огромная роскошь: делать другую композицию, нюансы, которые соединяют новое, довольно интригующее, как мне кажется, пространство истории.

Но, кстати, люди, которые смотрели телепроект, не приняли киноверсию. А если смотреть в другом порядке, то все будет по-другому. Покажут его теперь уже после проката фильма.

Я, если честно, мечтаю еще о другой киноверсии — 2 часа 50 минут, — и там вся история.

В.Чугункина. Вы приходили на показ «Пока ночь не разлучит» Хлебникова. Что-то еще на фестивале смотрите?

П.Руминов. Я стараюсь смотреть, мне многие русские фильмы нравятся. Тот же Хлебников. Отличная зарисовка перед большой работой, очень хорошо, что он ее сделал. И та экономическая схема, по которой он собирал для фильма деньги, — очень хороший пример для всех. Я за такое кино и надеюсь в будущем так продолжать снимать.

На самом деле технически снимать несложно. Я уже лет пятнадцать так делаю. За это время и лошадь можно научить рисовать. Живопись же не в том, насколько хорошо ты рисуешь, а в том, что ты выражаешь, научившись рисовать. Мы, кстати, когда наш фильм снимали, старались повторить ощущения человека, впервые в жизни взявшего в руки камеру. И очень тяжело было это сделать. Наш выход из положения заключался в том, чтобы дать камеру то оператору, то водителю машины — получался очень девственный кадр. Там, например, многие кадры сняты администратором фильма.

В.Чугункина. Вы не только кино, но и ролики снимаете. У вас в блоге недавно образовался даже собственный музыкальный проект Sherlock Blonde.

П.Руминов. Это трогательно, что вы про него спросили: солистка группы Наташа — актриса, такая Рене Зеллвегер по духу. Мы с ней встретились и в какой-то момент поняли: чтобы нам не сойти с ума друг от друга, надо сделать группу. Это была моя давняя мечта. У меня есть еще один проект — The Songwriters, — но мы его, наверное, выпустим позже. Это музыка Александра Иванова, композитора «Я буду рядом».

ruminov-i-budu-riadom3
«Я буду рядом»

В.Чугункина. А продолжать планируете?

П.Руминов. Я надеюсь, что мы выпустим альбом и распадемся, чтобы это не превращалось в непонятно что. Но есть желание продолжать. Я, кстати, пытался метод импровизации и сюда привнести, например записывали инструмент наугад. Или делали дубли, когда один из нас не знал, что делал до этого другой.

В.Чугункина. Вы и ролики других групп монтируете?

П.Руминов. Да, у меня в Сети просто параллельная жизнь, многие и не знают, что я снимаю. Восемьсот тысяч просмотров за пять лет накопилось, я выкладывал, и люди сами смотрели. Есть отзывы из разных стран, на разных языках, даже на китайском.

Последний клип я сделал с группой The Retuses, давно хотел с ними сотрудничать. Мы встретились, поболтали, а потом через пять месяцев у меня родилось видео. Я им это отдал, и никаких финансовых отношений тут нет, мне самому так нужно было.

«Мы по жизни не врем!» «Голос улиц», режиссер Ф. Гэри Грей

Блоги

«Мы по жизни не врем!» «Голос улиц», режиссер Ф. Гэри Грей

Нина Цыркун

12 ноября на большие экраны выходит «Голос улиц» - фильм о взлете и падении американской хип-хоп гангста-рэп-группы N.W.A. Нина Цыркун прониклась буднями чернокожих ребят «на районе».

Берлин-2017. Паул Верхувен, Мэгги Джилленхол. Смелость: вопреки всему. Встреча с журналистами

№2, февраль

Берлин-2017. Паул Верхувен, Мэгги Джилленхол. Смелость: вопреки всему. Встреча с журналистами

Встреча журналистов с журналистов с членами жюри Берлинале Паулом Верхувеном и Мэгги Джил­ленхол Courage: Against All Odds состоялась 12 февраля в рамках Berlinale Talents. Ведущий – историк кино, многолетний консультант Berlinale Talents Питер Коуи.

Новости

Архив Андрея Тарковского будет выставлен на аукционе Sotheby's

07.11.2012

Коллеция режиссера, включающая в себя письма, аудиозаписи и фотографии, как ожидается, будет продана на аукционе «Сотбис», сообщает британская газета Guardian. Руководитель «Сотбис» Стивен Роу (Steven Roe) полагает, что архив дает удивительную возможность заглянуть во внутренний мир русского режиссера, чьи картины входят в многочисленные рейтинги «всех времен и народов». В частности, в нем есть блокноты с разборами, кадр за задром, созданных фильмов, черновики письма Брежневу и многие другие материалы.