Зачем кино театру

1. Не так давно под занавес фестиваля NET в Москве был показан спектакль Кэти Митчелл «Кристина» (по стриндберговской «Фрёкен Жюли»), поставленный ею на сцене берлинского театра «Шаубюне». У критики он вызвал удивление и восхищение по нескольким причинам. Главная из них касается видео, тысячи раз использованного в театре, но играющего у Митчелл совершенно новую содержательную роль. Другая новость заключается в том, что собственно действие, показанное на экране, производится на глазах зрителя.

Мизансцены спектакля, его детали, фрагменты снимаются несколькими камерами, которые переносятся по сцене. И мы это видим. Материал озвучивается в тон-студии, расположенной тоже здесь, на сцене. И монтируется он тут же. Готовый спектакль мы видим только на экране. А за его рождением следим на сцене. Уникальный опыт. Получается театр и кино-live.

zara4
«Желтые обои». Фото: Stephen Cummiskey

Сцена становится съемочной площадкой. Экран — «четвертой стеной». Это — открытие. С помощью разъединения элементов — совершенно по Брехту — происходит ревитализация мертвого психологического театра.

Когда-то применительно к языку Лев Рубинштейн писал: чтобы оживить мертвеца, его надо сначала убить. Митчелл «убивает» износившийся психологический или натуралистический театр на сцене, а возрождает неподдельную достоверность действия на экране. Иначе говоря, постклассический театр возникает в неиллюзорных обстоятельствах.

Бергмановское напряжение в «Кристине», динамика актерского существования достигаются в экранной проекции. В результате спектакль Митчелл обретает силу кинематографа Бергмана, его лиц, персон, крупных планов. Силу, которой было недостаточно в его хорошем традиционном спектакле по этой пьесе. (Я помню гастроли шведского театра.) Но дело даже не в Бергмане.

А в том, что психологический театр смог по-настоящему обновиться — задышать, лишиться фальши, условности, благодаря обнаженному приему очуждения!

В спектаклях самых разных режиссеров экран либо расширяет сценическую площадку, предъявляя зрителям то, что происходит за сценой, либо дополняет сценическую жизнь параллельным или перпендикулярным визуальным, концептуальным и прочим материалом.

Принципиальное отличие метода Митчелл заключается в том, что она, на первый взгляд подменяя театр кино, на самом деле меняет функции и экрана, и сцены. А точнее, они обмениваются своими функциями.

Экранная проекция создается на глазах зрителя, а поскольку актеры, которых снимают на сцене операторы, в разных представлениях играют по-разному, зафиксировать такое «кино» невозможно. Оно работает исключительно на статус живого спектакля, происходящего только здесь и сейчас. Митчелл таким образом тематизирует уникальность театрального представления, который нельзя, никакого смысла не имеет пересмотреть в записи.

Сама запись — съемка, монтаж — становится орудием неповторимости сценического действия. И это радикально. Благодаря кино, в котором иллюзия действия, существования актеров обретает безусловную достоверность или достоверность иной природы, режиссер упрочивает изначальную эфемерность театрального представления.

2. В Берлине мне довелось побывать на премьере Митчелл, поставившей (тоже в «Шаубюне») спектакль по рассказу американской писательницы Шарлотты Перкинс Гилман «Желтые обои» (1892). Этот рассказ, поскольку был яростно феминистским, дожидался своей публикации в The New England Magazine шестнадцать лет. В его основе личный опыт Гилман, страдавшей депрессией и лечившейся у доктора Митчелла. В совпадении фамилий реального доктора, жившего в начале прошлого века, и современного режиссера заключена фатальная ирония.

Гилман оспаривала лечение депрессий, истерии, заключавшееся (в ее случае тоже) в том, что больным вменялся — предписывался — пассивный отдых, отчуждение от труда и всяческих занятий, что только усугубляло состояние пациентов. Гилман разоблачила такой метод, написав «Желтые обои».

Рассказ о молодой женщине в депрессивном состоянии, увезенной в загородный дом мужем-врачом, запертой в комнате с жуткими, по ощущению героини, желтыми обоями, источавшими даже противный «желтый» запах, она послала своему доктору. Доведенная одиночеством и бездельем до галлюцинаций, героиня рассказа видит фантом — женщину, которая якобы ползает за обоями и пытается вырваться на свободу. Рассказ написан от лица героини в форме дневника, который она прячет от домочадцев, поскольку они следят, чтобы она «отдыхала», не напрягалась.

Доктор Митчелл писательнице не ответил. Но спустя годы она узнала, что он все-таки отказался от своих методов лечения неврастении.

zara-FotoStephenCummiskey-2013
«Желтые обои». Фото: Stephen Cummiskey

3. Кэти Митчелл переиначила эту историю. В ее спектакле Анна (Юдит Энгель) страдает постродовой депрессией. В прологе к спектаклю мы видим ее с мужем, ребенком на улицах Берлина, в их квартире. Переписан и финал. Та самая Женщина за обоями (Луиза Вольфрам), мучавшая несчастную Анну тем, что скреблась о стенку, и которую, отодрав обои, Анна якобы освободила, помогает ей закончить несносную жизнь самоубийством в ванне. В воду она кладет фен и включает ток. Самоубийство в спектакле Митчелл — знак освобождения молодой мамы от психоза и недобровольного затворничества.

Это что касается сюжета. Он режиссером конкретизирован и обусловлен постродовой травмой. А героиня Гилман, «освободив» Женщину за обоями, их отодрав, опасаясь, как бы ее туда не засадили, доводит до обморока своего мужа-доктора. Он, взломав дверь — Анна заперла комнату, а ключ выбросила в окно, — увидав бумажные клочья на полу, грохается в обморок. Анна остается жива, переступает через павшего мужа, освобождается из заключения, предпринятого во имя ее же блага.

Ранние феминистки сделали этот рассказ своим знаменем. «Желтые обои» претерпели множество интерпретаций на радио, телевидении, театральных фестивалях.

4. Спектакль Митчелл сделан как немое кино, хотя редкие, полуслышные реплики пробиваются с экрана. Озвучено это кино актрисой (Урсина Ларди), читающей текст дневника героини. Митчелл не стала разрушать конструкцию, интонацию рассказа традиционной инсценировкой. Ларди стоит в выгородке на сцене и произносит «закадровый» текст, интонированный одновременно нейтрально и выразительно. Именно так. В голосе актрисы нет ни стертости, ни модуляций.

Сцена поделена на несколько зон. Слева — тон-студия. На авансцене передвигаются операторы с камерами. Зеркало сцены поделено на экран и нижнюю часть, где декорирована комната, в которую заточена Анна. Иногда эта зона будет закрыта щитом-занавесом, оставляя зрителей наедине с экраном. Справа на сцене будка с актрисой, которая озвучивает действие.

А также зона Женщины за обоями. Монтаж снимаемого online материала происходит наверху зрительного зала, за рядами кресел.

История молодой матери, впавшей после родов в депрессию, рассказана и показана современными средствами, переосмысленными режиссерами в новых конвенциях. Они и побуждают говорить о Митчелл как о режиссере-новаторе, возродившей психологическое искусство в киноиллюзионе, который — sic! — показан как производственный процесс. А не только как открытый прием. Используя название эпохальной статьи Эйхенбаума «Как сделана «Шинель» Гоголя», можно сказать: «Как делается психологический театр методом брехтовского очуждения».

Иначе говоря, каким образом прием очуждения служит не критическим импульсом для зрителя, как в брехтовском театре, хотя такой обертон в режиссуре Митчелл тоже присутствует. Но как он работает для достижения реализма, который транслирует экран. Он-то, повторю, и играет роль «четвертой стены». Потрясающая находка. Так иллюзионистская природа кино, как и сценическая условность, удостоверяет суть, сущность в одном пограничном — на стыке искусств — спектакле.

Персонажи Митчелл на экране воспринимаются как живые люди, а на сцене они — только «тени», которых в разных ракурсах, крупностях снимают операторы.

Митчелл переосмысливает и саму технологию разных видов искусства. Актеры на экране, как известно, только «тени». Но в спектакле Митчелл они перед нами играют и снимаются, оставаясь в специальном освещении на сцене именно что «тенями», силуэтами, обретающими плоть, кровь живых людей на экране, который их проявляет!

Диверсификация элементов поступательного развития действия создает невозможную объемность восприятия. Одновременно чувственного и интеллектуального. На экране мы видим не только то, что снимается в сценических отсеках, но и закулисные эпизоды с ребенком, лестницей в комнату, расположенную на втором этаже. Снимается эта комната на планшете сцены. Показывая лестницу, по которой на экране поднимаются муж Анны или няня ее ребенка, Митчелл наделяет экран свойством еще одной театральной площадки. Разъединение элементов — совершенно по Брехту: озвучание текста героини другой актрисой, творимый на сцене саундтрек, съемка и монтаж создают зрелище, не имитирующее иллюзию! Но ее производящую.

zara3
«Желтые обои». Фото: Stephen Cummiskey

Обнажение приема в шести пространственных зонах, исполняющих разные функции, обеспечивает симультанность производственного процесса. Единство материального, предметного мира, живых актеров и отчужденного — экранного — мира способствует — без всякой идентификации зрителей — интенсивному восприятию действия, истории, образов.

Митчелл разрушает границу не между театром и кино или плоским и объемным, но между ремеслом и искусством. Между практикой и теорией.

Благодаря разнообразию и разъединению формальных приемов Митчелл уплотняет содержание и сгущает время. Спектакль длится 80 минут, а кажется, что публика проживает вместе с актерами их долгую несчастливую жизнь. Так режиссер переосмысливает и понятие «эпический театр».

Короткий спектакль, в котором нет ни секунды спешки, а есть рассчитанная в микронах точность, ведет еще к одному открытию режиссера — к созданию нового (постклассицистского) единства места, времени, действия. Восприятие линейной истории конструируется многосложной и легкой при этом (за счет точного ритма, идеальной слаженности всех участников действия) технологией.

В конце концов, этот экспериментальный театр рефлексирует и над технэ, в аристотелевском смысле слова, предъявляя навыки, умения в производстве разнообразных форм.

В свое время я писала, что в «Догвиле» Ларс фон Триер кроме прочего отрефлексировал законы поучительной брехтовской пьесы, на роль автора которой он назначил Тома, писателя — пастыря догвильцев за неимением в этом городе пастора. Том приглашал Грейс сыграть по его режиссерской партитуре. «Догвиль» и есть (в том числе) производственный фильм о режиссерской провокации, которую разыгрывал в своей «поучительной пьесе» амбициозный герой фон Триера.

Кэти Митчелл тоже, на свой, разумеется, лад рефлексирует над «производственными отношениями», «производительными силами» в современном театре, немыслимом без влияния кино. И все это для того, чтобы подвергнуть испытанию само чувство достоверности, скомпрометированное и девальвированное.

Поэтому это чувство — достоверности — и мысль о ней режиссер и производит на глазах публики. И дистанцирует здесь же, на сцене.

Спектакль, где на экране длится смонтированная «живая жизнь», реабилитирует не столько сценический — условный — реализм или иллюзионистское — безусловное — кино, сколько проблематизирует саму возможность достижения достоверности и метод ее запечатления.

zara5
«Желтые обои». Фото: Stephen Cummiskey

Можно было бы сказать, что новый реализм Митчелл рождается как процесс технологический. Но технология в ее спектакле наделяется статусом технэ (ремесла, искусства, науки).

Настоящие актуальные художники работают не на пустом месте.

Кольцо вдохновения

Блоги

Кольцо вдохновения

Нина Цыркун

На экранах российских кинотеатров с большим успехом идет сай-фай “Star Trek Into Darkness” – двенадцатый фильм из цикла «Звездный путь», снятый Джей Джей Абрамсом и почему-то переведенный нашими прокатчиками, как «Стартрек. Возмездие». В том, чем может быть интересно нынешнее продолжение медиафраншизы, разбирается Нина Цыркун. 

Ангел потребления. «Хэппи энд», режиссер Михаэль Ханеке

№4, апрель

Ангел потребления. «Хэппи энд», режиссер Михаэль Ханеке

Андрей Плахов

Михаэль Ханеке, дважды каннский триумфатор, мог стать единственным в режиссерском мире обладателем трех «Золотых пальмовых ветвей». Этого не случилось, его новый фильм на сей раз вообще не получил никаких наград, однако без «Хэппи энда» была бы совсем не полной картина 70-го Каннского фестиваля. Его ключевой темой, запечатленной и в «Квадрате» Рубена Эстлунда, и в «Нелюбви» Андрея Звягинцева, и в «Убийстве священного оленя» Йоргоса Лантимоса, стал эгоизм общества потребления, чреватый насилием, трансгрессией и сломом личности.

Новости

Международный фестиваль в Тромсё отправляется по России

31.03.2015

Весной этого года в турне по России отправляется альманах короткометражных фильмов «Прикоснись к нетронутой природе» (Film from the North: Into the Wild), подготовленный Международным кинофестивалем в Тромсё и знакомящий с лучшими фильмами из его программы. Показы представят режиссеры и организаторы фестиваля.