Гроздья гнева
-
Вышедший в российский прокат «Кориолан» (2011) – один из неустаревающих сюжетов о личности в политике, который каждая эпоха интерпретирует по-своему. Попробую установить отдельные причинно-следственные связи.
-
- Шекспировскую трагедию Рейф Файнс экранизировал с почтительностью благодарного потомка – без сколько-то принципиальных отклонений от оригинала. Аккуратное сокращение диалогов, перенос действия в наши дни – вот и вся практически отсебятина (если не брать во внимание незначительные штрихи вроде самоубийства персонажа второго плана Менения Агриппы после неудачных переговоров и т.п.).
- В результате Древний Рим превратился в некую условную Европу («пространство между Брюсселем и Берлином», согласно Глебу Павловскому); сыгранный Файнсом Гай (Гней) Марций, прозванный Кориоланом по имени захваченного им города, – в необузданного генерала, ходячий атавизм эпохи компьютерных войн; народные трибуны Сициний и Брут – в телевизионных модераторов, манипулирующих настроением толпы; враждебные Риму вольски, возглавляемые Ауфидием, – в сербских боевиков под предводительством Джерарда Батлера. (То, что роль народа-варвара досталась не абстрактным жителям Балкан, а сербам, доказывает не столько этнический состав массовки, сколько точные детали, начиная, например, с музыки Горана Бреговича из «Андеграунда», звучащей в одном из эпизодов).
- Телепортация классических сюжетов в современность – прием давно уже привычный, а применительно к наследию Шекспира даже избитый («Всю ночь напролет» Бэзила Дирдена, «Ричард III» Ричарда Лонкрейна, «Ромео + Джульетта» База Лурмана, «Гамлет» Майкла Алмейды, «О» Тима Блейка Нельсона и многие другие). Плодотворней, тем не менее, сравнить картину Файнса не с предшествующей шекспириадой, а с «Борисом Годуновым» Владимира Мирзоева, тоже вышедшим в прошлом году. Благодаря многочисленным параллелям рассмотрение двух экранизаций в паре (аналогично тому, как Плутарх сопоставлял своих римлян с греками) позволяет подчеркнуть плюсы и минусы каждого ремикса.
-
- Как и породившие их тексты, и «Годунов», и «Кориолан» – картины прежде всего политические с той поправкой, что «Годунов» про Россию, а «Кориолан» про республиканский Рим, то есть про Империю, в версии Файнса логично переквалифицированную в Евросоюз. Разыгрываются обе драмы в современности, то есть в невообразимом для их прототипов будущем – притом что для Шекспира с Пушкиным то было путешествиями в прошлое, осуществленными при помощи «Сравнительных жизнеописаний» Плутарха и «Истории» Карамзина. Оба фильма напоминают телеспектакли, отражая театральный бэкграунд режиссеров (в том числе актерский опыт Файнса, 12 лет тому назад примерившего на себя роль Марция и чрезвычайно ею впечатленного). Может быть, поэтому – а также по причине перевеса текста над киноискусством в каждом фильме – интереснейшими отзывами на картины стали отзывы не кинокритики, но философов и политологов. Наконец, в той и другой картине «либретто» персонажей (за вычетом «служебных» сокращений) благоразумно остается в первозданном виде, что усиливает контраст модерна и архаики, визуального или речевого содержаний.
- Отсюда начинаются существенные расхождения. Благодаря Мирзоеву мы с удивлением услышали, насколько просто и естественно звучит из уст сегодняшних российских граждан язык начала XIX века. Из фильма Файнса – были вынуждены сделать ровно противоположный (и гораздо более банальный) вывод: античная риторика шекспировских героев в эпоху Твиттера нелепа так же, как нелеп и ужасающ сам Кориолан – масштабная харизматическая личность, не вписывающаяся в ограничения, установленные государством, и диктующая ему свою повестку дня. (Напомню, что Гай Марций – редких доблестей, военных талантов и бескорыстия человек – был национальным римским героем, неоднократно спасавшим и обогащавшим Рим, отданным вместо получения должности консула под суд за неуважение к народу и демократическим порядкам. В результате Марций осерчал настолько, что пошел на Рим войной в союзе со вчерашними заклятыми врагами.)
- При этом, если «Годунов» выдерживает исключительный идеологический нейтралитет, «Кориолан», как принято считать, подразумевает явный критицизм в отношении республиканского правления, и между ужасами охлократии и авторитаризма склонен незаметно предпочесть, по совокупности очков, последнее. (Недаром пьеса получила популярность именно в эпоху Реставрации; возможно, сознавая скользкость собственной интерпретации Плутарха, Шекспир снабдил ее невиданным числом ремарок касательно поведения и расположения актеров).
- Этот скепсис в адрес демократии подхватывает и Файнс, обрушиваясь вслед за Шекспиром на трибунов, это «горло черни», а вместе с Файнсом разделяют его и некоторые политологи, с сочувствием говорящие об уходе с современной политической сцены крупных игроков, подобных Марцию-Кориолану: «Сегодняшняя Европа построена на том, что таких людей не может и не должно быть» (Павловский); «Кориолан — это человек харизматической легитимности, то есть воплощающий в чистом виде один из типов легитимности независимо от того, подкреплена она военной силой или нет. Во-вторых, это вопрос соотношения меньшинства и большинства и роли большинства в истории. В «Кориолане» демонстрируется, что эта роль всегда пассивна и второстепенна и большинство меняет свою позицию сколь угодно быстро под влиянием позиции меньшинства» (Белковский, там же). Своеобразного пароксизма, противоречащего фактам, эта симпатия достигает в словах Славоя Жижека, отрицающего даже факт измены: «Он присоединяется к вольскам не потому, что он хочет отомстить Риму. Он присоединяется к ним потому, что он – один из них. Только среди вольскианских партизан он может оставаться собой».
- Однако все эти эксцентрические интерпретации суть более или менее производные акцентов, расставленных самим Шекспиром. Каким же образом? Во-первых– введением в оборот зла, внешнего по отношению к протагонисту (оно воплощено в зловещих интриганах Сицинии и Бруте, значение которых возрастает по сравнению с историей Плутарха). Во-вторых – характером предательства героя, уникальным в контексте шекспировской драматургии. Как писал Аникст: «Начиная с первой части "Генриха VI", Шекспир не раз изображал акты измены (в данной хронике – герцога Бургундского). Всюду она была свидетельством низменности тех, кто ее совершал. Побудительными мотивами была мелкая корысть, самозащита и т. п. Здесь же мы имеем случай измены из принципа, по убеждению. Кориолан не мелкий предатель, не жалкий трус, даже в своей измене он остается по-своему мужественным и величественным, как это можно видеть в сцене его объяснения с Авфидием (IV, 5). Как ни парадоксально это прозвучит, но, даже совершая измену, Кориолан остается прямодушным».
- Меж тем осталось незамеченным, насколько политические представления Шекспира исказили суть оригинального сюжета, тщательно изложенного греческим историком. Для последнего, имевшего достаточное представление о минусах и плюсах самых разных способов правления, включая демократии от Афин до Рима, мораль «Кориолана» к этим минусам и плюсам вовсе, между прочим, не сводилась. Как не сводилась и к масштабу личности, несовместимой якобы с законопослушанием, или слишком благородной для мирного сосуществования с плебсом. По мнению Плутарха, главная проблема легендарного вояки заключается не в силе Марция, а в слабости его характера; не в беспрецедентной гордости (этой, как сказал Платон, «спутницы уединения»), а в позорном, с гордостью несовместимым честолюбии:
- «Виной <…> его необщительный характер, его страшная гордость и высокомерие – качества, ненавистные народу сами по себе, в соединении же с честолюбием делающиеся совершенно невыносимыми, такими, с которыми нельзя примириться. Подобного рода люди не заискивают у народа, как бы не нуждаясь в доказательствах уважения с его стороны, но, не получив желанной должности, негодуют. <…> Кто не желает льстить народу, не должен по крайней мере мстить ему; сильная досада вследствие неудачи говорит о сильном желании получить государственную должность».
