Ушла из жизни Нина Зархи

Редакция журнала ИК с прискорбием сообщает, что сегодня, 27 сентября ушла из жизни наша коллега и друг, кинокритик, редактор, заместитель главного редактора Нина Александровна Зархи (1946-2017).


Нина Зархи родилась в Ленинграде 22 июля 1946 года в семье режиссера Александра Зархи. После окончания филологического отделения МГУ печаталась в журналах «Искусство кино», «Киноведческие записки», «Иностранная литература», «Огонек», «Знамя». В 1975 году стала сотрудником отдела зарубежного кино в журнале «Искусство кино», а с 1992 года – заведующей этим отделом. Последние годы вплоть до 27 сентября 2017 года – заместитель главного редактора.

Прощание с Ниной Зархи состоится в субботу, 30 сентября, в 13.00 в Новом пространстве Театра Наций по адресу Москва, Страстной бульвар, 12.


 

Зара Абдуллаева

Слов у меня нет. Даже если они есть. После того, что случилось с Даней, все слова кажутся мне чужими.
Нина – мастерица разговоров. Я удивляюсь, как у нее хватает желания и сил складывать и раскладывать предложения. Талант общения у нее прирожденный, не умышленный. Первейшее условие не работы, а жизни в журнале. Дане с самого начала и навсегда было непросто в «Искусстве кино». По многим очень причинам. Но он смог там долго быть благодаря единственной Нине. Верность друг другу помогала им не капитулировать. В журнале и его окрестностях. Благородство укрепляло их позвоночник. Готовность к миру заставляла улыбаться. И, конечно, прикрывать глаза, чтобы уберечь людей вокруг от ранений. Чего это стоило – не выйдет узнать никому.
Бедная Нина. Пустота. Поговорим еще.
Привет,
Зара

 


 

Лариса Калгатина

Когда мой Олег был маленький, Нина передавала ему веселые подарки, смешила его по телефону, и они в том его детстве были заочными друзьями. А однажды мне пришлось взять его с собой в редакцию и, конечно же, «встретить» их. «Как ты думаешь, кто это?» - Уверенно: «Тетя Нина Зархи!» Я потом спросила его, четырехлетку, как он понял, что это она. «Она добрая и красивая!»

Сейчас сказала ему про Нину. Отвернулся. Давно не видела слезы в глазах этого уже взрослого и, наверное, в чем-то циничного молодого человека. Что уж говорить про меня сегодня.

Нина – добрая и красивая, внимательная, отзывчивая. Умная, талантливая, изобретательная. Собеседник потрясающий! Критик остроумный! Редактор от Бога! Сколько номеров журнала она придумала и сделала! Особенно когда наш любимый Даня заболел, а потом ушел… Они работали в неповторимом профессиональном тандеме, понимая друг друга с полуслова, начиная и продолжая фразу один за другим. Она так и не смогла «привыкнуть» к его уходу: по-прежнему – как и всегда раньше – из своего кабинета нечаянно оговаривалась: «Даня!..» и потом смущалась, «отшучивалась». Все тому в редакции свидетели. Все свидетели тому, сколько сил, дара и энергии она отдает нашему родному журналу.

Сколько раз бывало, что мы с ней параллельно читали один и тот же текст, а потом, сводя его к верстке, я видела: в редактировании совпадаем не только по фрагментам, но часто даже и по словам. С кем мне теперь совпадать, с кем работать в унисон?

Мы все так надеялись, что Нина сможет, что выдержит, что выдюжит, что вскоре вернется и снова начнет искрометно придумывать, предлагать, заказывать, редактировать и делать интересные номера журнала. Она ведь такая сильная!

Невыносимо! Невыносимо больно. Ощущение пустоты и катастрофы.

Мои соболезнования Владимиру, Кате и внукам-детям.

PS (30 сентября 2017 года)

Нина! Ты многому научила меня. За без трех лет сорока лет знакомства! Каждый год, каждый день учила и профессии, и работе на износ. Пусть иногда ироничному, но всегда – всегда! – доброжелательному и уважительному отношению к коллегам и авторам.

На сегодняшнем прощании с тобой, дорогая Нина, я увидела, скольким многим, многим и многим людям ты щедро отдавала свою дружбу и любовь. Каждый из нас считает себя твоим другом! Ты всех нас влюбила в тебя навсегда.

…Как написал Лев Карахан, как говорили сегодня многие: еще увидимся! И как написала мне сегодня моя подруга про тебя: «Пусть в том неведомом мне и невидимом пространстве, где обитает сейчас ее душа, будет ей тепло и хорошо».

Хорошо бы!

 


 

Елена Стишова

Ох, Нинушка, драгоценная моя подруга, ты ушла и с тобой - огромная часть жизни, про которую вспоминать больше не с кем. Я брала у тебя уроки стойкости и высшей этики.

Очень давно ты сказала мне, что болезнь научила тебя отделять важное от суетного. Смерть страшила тебя как вынужденная разлука с любимыми и близкими. С детства ты плохо спала, не любила ночь и отход ко сну, потому что это опять же была, пусть ненадолго, но разлука с мамой и папой.

“Я люблю жизнь во всех ее проявлениях”, – не однажды я слышала это от тебя. Ты была - и навсегда пребудешь – человеком праздника, несмотря и вопреки. Никогда я не видела тебя в депрессии, даже в самые черные дни. Те дни я ой как помню, но сейчас вспоминается другое. Вот ты идешь по длинному коридору там, на Усиевича, завернувшись для сугреву в клетчатую подстёжку для плаща, выглядишь в этой хламиде очень элегантно, идёшь с рукописью подмышкой и громко напеваешь фразы романса из «Рабы любви»: «То ли это смех? То ли это плач?»

Ты любила заглянуть в нашу комнату, садилась на диван типа садовая скамейка, мы пили чай с пастилой из больших кружек и комментировали все на свете. А в конце рабочего дня, если ты отправлялась в концерт, то заходила к нам, чтобы на том же диване навести марафет.

Помню твои черные бархатные джинсы и «лиловый период». Лиловые сумки, перчатки, блузки, шали… Очень твой был цвет и стиль.

Вот написала эти строчки о совсем неважных вроде бы вещах, и немножко отлегло. А то боль-печаль такая, что хоть криком кричи.

Да! Нина знала цену людям, чувствовала их скрытое, но никогда никого не судила. Зато все, или каждая вторая, ходили у нее в красавицах.

 


 

Нина Цыркун

Пытаюсь сложить слова и не могу.  Ушла из жизни, говорят. Трудно представить более жизнелюбивого человека, чем Нина Зархи.  Всегда элегантная, красивая... Могла пожаловаться на недомогание – и тут же со всей страстью включалась в работу. Не было более преданного журналу человека, чем Нина. Последние месяцы она почти одна тащила на себе журнал. Как она любила кино! Готова была несмотря на непогоду и нездоровье на ночь глядя мчаться, чтобы посмотреть что-нибудь новое... Сколько в ней было ума, таланта, и она не скупилась их раздаривать, редактируя и придумывая замечательные заголовки к чужим текстам. Искала новых авторов, пестовала их как детей...  Невозможно смириться с этим ударом. Казалось, Нина будет всегда... Да и будет всегда.

 


 
Лев Карахан

Так и шло, так и катилось и, казалось, будет всегда: опробывание, ощупывание друг друга на слабину, на способность держать удар – иногда неумолимой и последовательной логикой, а иногда просто, как исподтишка вдруг вынырнувшим словом-словцом, меняющим уже вроде бы состоявшуюся игру, так что хочется уже только, как в детстве, побить, поколотить, а того лучше, смахнуть с доски все фигуры. Идите потом разбирайтесь, кто прав – реальные и воображаемые (разве нам это было когда-нибудь важно) зрители наших объявленных и случайных поединков, спаррингов, баттлов.

За что бились? Что так яростно и азартно пытались поделить не поровну? Да всё, что можно: внимание, признание, праздник жизни, вечность, истину. Но ведь не для того бились, чтобы что-то отвоевать, завоевать, чем-то овладеть в одиночку. Больше для того, чтобы перетащить друг друга на свою сторону, не разбежаться, а удержаться в совместной горячности, от которой и злость берет, и весело.

Сколько было подаренных книг, которыми ты хотела очень важное свое доказать: Эко, Павич, Бродский, Янагихара, Барнс (его как раз дочитываю). Ты верила в печатное слово – его интригующую, искусительную силу. Я больше – устно. Не знаю, слышала ты или нет, но слушала – это точно. Все было честно, наверное, чтобы тем увереннее оставаться при своем, но никогда не исключать и возможность бесконечного, уходящего в ночь телефонного разговора и открытую беспомощность слез, когда припрет и невмоготу.

В отталкивании было больше всего притяжения и любви – многократно высказанной в рожденных тостах, но никогда – по существу. Или все-таки высказанной когда-то очень, очень давно? В другой жизни. Почти высказанной. Прощай, Нинка. Еще увидимся.

…Догадываюсь, что ты влёт парируешь эту мою реплику с той стороны барьера. Просто не слышу.

 


 

Анна Закревская

Я помню, как пришла первый раз в журнал сто тысяч лет назад. Опоздала. Даниил Борисович все говорил, что ничего страшного. И он так это говорил, что было понятно – действительно ничего страшного. А еще сразу стало понятно, какие они с Ниной Александровной безумно теплые люди. Теплые, и всё.

И они были ужасно рады и говорили, как хорошо, что я к ним попала, почти случайно. И было правда видно, что они мне очень рады, хотя видят первый раз в жизни. А я думала: боже, вы шутите, да это мне повезло! Мне ведь тогда совсем некуда было пойти.

Сегодня пришла домой, машинально надела футболку – ее мне подарила Нина Александровна. На полках книги, в ванной всякие склянки – тоже от нее.

Мы так много часов просидели рядом в редакции, часто вдвоем, часто допоздна, часто по работе, а еще чаще – не по работе, а просто болтая про жизнь, поездки, страны и города, новые платья, косметику, фильмы и книги. Иногда она приносила мне запасной яблочный пирог из столовой, а иногда я ей. Вообще она всегда притаскивала всякую вкусную еду из дома, и море ужасно смешных рассказов, и честно - когда Нина Александровна была рядом - это всегда означало одно - уют, спокойствие, теплоту и радость.

У них с Даниилом Борисовичем было это, не знаю, как назвать.. качество что ли, которого у меня никогда не было, и чему я не смогла, к сожалению, научиться. Легкость и безусловная способность удивляться и радоваться жизни.

Я думаю, это лучший подарок, который можно сделать Вселенной.

 


 

Евгений Гусятинский

Думал, что писал в «Искусство кино», а сейчас понятно, что писал для отдельных людей, которые и есть для меня «Искусство кино».

Нина Александровна, Нина. Заходить к вам и Дане в редакцию, ставшую вашим вторым домом, где вы трудитесь не покладая рук, но даже и в этом случае – с непременной шутливостью, обаятельнейшей улыбкой, удовольствием от преданности своему делу, cлышать ваш всегда дружеский и сразу же приободряющий собеседника голос, такой мягкий и сильный, попадать в поле вашей теплейшей, в чем-то заговорщицкой интонации, как будто мне опять почему-то повезло и мне одному – да, Нина дарила это чувство тоже – открыли доступ к чистой доброте, пониманию, любви и интуитивной, даже чувственной мудрости.

Самый великодушный и отзывчивый читатель, которого ждал и ждешь как никого другого и который вдохновляет как никто другой. Cамый чуткий и неравнодушный редактор, советчик, соавтор, умеющий поправить текст – а значит, тебя самого – так, что тебе не будет неловко за себя. Направляющий тебя к тому, чтобы ты сам становился лучше, помогающий родиться новой мысли там, где у тебя уже стоит точка.

У Нины Александровны – фантастическая человеческая аура, и она никогда никуда не денется. За этим, конечно, кроется несгибаемая, благороднейшая позиция. Не мерить разное и разных одной линейкой, не сводить свободу, у каждого отдельную, к некой единственно правильной свободе вообще. Это нутряное Нинино отношение к людям, эта живая, не сводимая к термину и потому очень хрупкая, незащищенная человечность, которую нужно хранить и нести по жизни именно такой - хрупкой, чувствительной, открытой, чтобы не заржавела и не стала кирпичом, формальностью, – урок навсегда и на каждый день. И без этого отношения, конечно же, «Искусство кино» не был бы «Искусством кино».

Нина Александровна в последние годы почти не писала - и для всех это была страшная досада. Прекрасно помню давние Нинины репортажи из Берлина, Венеции, ее отдельные рецензии, такие цельные, аналитичные и глубокие, в которых плотность, яркость, концептуальность мысли всегда соответствовали отточенности и какой-то особой предметности, неслучайности слов, которые Нина в своих текстах, как истинный литератор, на ветер не бросала. И - Нина–оратор, абсолютно раскрепощенный, артистичный, безумно харизматичный, кружащий тебя на этой высоченной волне слова, тебе самому недоступной и оттого восхищающей еще больше.

В последние месяцы мы часто и долго говорили про журнал, будущие номера, про жизнь журнала и просто жизнь после Дани – непредставимую, а для Нины – особенно и чрезвычайно. Теперь эта жизнь стала непредставимой вдвойне. Даня и Нина. Нина и Даня. Теперь – впрочем, как и раньше, но уже навсегда – их имена принадлежат одной (законченной) эпохе. 

 


 

 

Павел Финн

Дорогие друзья! Я не смогу быть в Москве в субботу, когда вы все будете прощаться с Ниной. Но я и не хочу с ней прощаться – не верю, что она ушла, такая живая, такая светлая. Долгие годы она, ничего не скрывая, мужественно боролась с болезнью, и я привык думать – и надеяться – что она сильнее, что она как-то приручила ее. Семья и журнал, который она любила – да, именно это слово - и чувствовала, как живое существо, давали ей силы. Смерть Дани потрясла ее. Оплакивая его, Нина делала все что могла, чтобы сохранить журнал, и все-таки, слава Богу увидела его сохраненным и в хороших руках. Лучшая память о ней – жизнь журнала.

 


 

Петр Шепотинник

…Нин, ты знаешь, а «Золотой лев» все-таки не достался Макдонаху – этот дель Торо его-таки обошел, хотя, по-моему, незаслуженно. А в Сан-Себастьяне, в Сан-Себастьяне – там…

Я по-прежнему мысленно разговариваю с Ниной, как говорил, – правда, с большими перерывами и все реже и реже – вот уже лет тридцать, добавляя в обязательные кинокритические премудрости что-нибудь совсем не из того огорода, вроде: «Представляешь, еле успели на вапоретто» или «купил кроссовки, а теперь они мне разонравились».

Я по-прежнему разговариваю с Ниной, я не могу с ней не разговаривать, словно мы так и сидим за одним столом на Усиевича. За твоей спиной высились нескладно сбитые дээспэшные стеллажи, из которых время от времени нам на голову сыпались фото, затесавшиеся в архив журнала чуть ли не при Пудовкине с Эйзенштейном. Я натыкался, опешив: «Посмотри-ка, – это Глория Свенсон на Московском кинофестивале. В каком же это году? А это кто? Дмитрий Тёмкин». Или, чудом минуя литы, в той же охапке летели вниз бесплатно приходившие в редакцию Film Comment аж из Америки, болгарское «Киноизкуство» и какой-то совсем немыслимый японский киноведческий журнал, в котором никто из нас не мог понять ни слова. И тут же сыпались другие фото, перемешанные с заредактированными донельзя статьями, в которых поверх каждой строчки вырисовывалась зубчатая пила сурковской правки. Потом, правда, настали времена, когда нас перестали править. Выяснилось, что мир не рухнет, если в набор с колес пойдут воспоминания Дирка Богарта и Симоны Синьоре, «Декалог» Кесьлёвского и даже, не будь помянут к ночи, «Ребенок Розмари». Или статья про фильмы Поля Морисси, навеянные Уорхолом. Или «Горькие слезы» Фасбиндера. Или, или…

Хочется сказать лучшие слова, а приходят случайные. Слова мои еще не приучены к тому, чтобы говорить о том, что произошло. Словам не хочется формулировать то, что окончательно сформулировано не нами. Да и формулируешь, к тому же, сквозь слезы.

Казалось – только казалось, конечно, – что ты никогда и не смотрела в сторону бездны.

В сторону «зги» – как сказал один великий русский поэт. Эта зга – самая хищная из банальностей, она, в конце концов, есть в запасе у всех. А вот у меня, словно говорила всем нам ты, есть то, чего нет ни у кого, – моя жизнь. Есть концерт для фортепьяно с оркестром Кабалевского, когда твоя совсем еще юная дочь Катя взмыла на первых волнах успеха – и мы, восторженно внимая первому зарождению Катиного истинного чуда, слышали в симфонических раскатах по-пионерски знакомое «то березка, то рябина», как «вополеберезка» у Чайковского. А потом был какой-то пир, а торт назывался «лужей» – такое испечь могли только истинные мастера. Или «лужа» была не тогда? А годами позже, перед, кажется, Шопеном, Катя вышла на сцену и предварила знакомый по каждой ноте и каждый раз желанный ноктюрн фразой: «Эту музыку я посвящаю памяти Туты». Тута – это народный артист СССР Александр Зархи. В этих Катинах словах неизменно была ты. И в продолжении этой вечной музыки, когда-то еще первыми синкопами, отголосками доносившейся сквозь окна на прохожих Черняховского, – ты. Во всем этом было торжество твоей жизни, ты ее словно праздновала ежедневно. Сказал бы это я тебе раньше, любой пафос неизбежно бы сбила твоя ирония, которая, кстати, вовсе не так губительна для жизни, как считают некоторые строгие умы.

Ты знаешь, в Сан-Себастьяне в этот день был фильм с нарочито, картинно-бомжевато постаревшим Жан-Пьером Лео, и он, преследуемый бандой ребятни с видеокамерами в руках, вдруг останавливает на них свой совсем не безумный взгляд и говорит то, о чем я узнал как раз утром этого числа: «После 70-ти нам всем надо готовиться к Встрече». Уверен, к этой Встрече в сентябре 2017 года ты точно не была готова – ты просто проговорила бы лишние полчаса по телефону, или уткнулась в любимую книгу, или не смогла бы вынырнуть из несметного количества редактуры, да и просто бы опоздала. Но Встреча вдруг состоялась. Сколько беспечных лет мы слышали это не раз и не два: правка, верстка, сверка… каширка. Эта поганая хворь, служащая легкой добычей для артхаусных драмоделов, много-много лет словно боялась твоего вызывающего человеческого превосходства, она чувствовала твою силу, и все же, на каком-то шальном изгибе, почувствовав минутную слабость, вооружившись помощью озверевших, говорят, именно в этом самом сентябре солнечных протуберанцев, все-таки отмерила тебе передозу. Но тебе удалось немыслимое – почти убедить нас, что можно вот так – достойно смотреть в глаза самым лютым непримиримостям идущей по нашему следу судьбы.

Прости, Нин, из-за грозы над Атлантикой опоздали все самолеты, и нас «Иберия» пересадила на «Аэрофлот», но это хорошо, потому что Домодедово – это ужас... а там, в Сан-Себастьяне, был не только фильм Лео, но и твой любимый Лоузи… прощай, дорогая Нинка.

 


 

Спасибо, сердце, что ты умеешь... «В городе Сочи темные ночи», режиссер Василий Пичул

Блоги

Спасибо, сердце, что ты умеешь... «В городе Сочи темные ночи», режиссер Василий Пичул

"Искусство кино"

Умер Василий Пичул (1961 – 2015) – режиссер трагической «Маленькой Веры» и юмористических «Кукол». Мы неоднократно публиковали рецензии на его картины и телевизионные проекты, брали интервью, приглашали к обсуждению и участию в опросах. Ниже – републикация статьи Зары Абдуллаевой из июньского номера ИК 1990 года о второй полнометражной картине Василия Пичула, которую многие сочли неудачной.

Сердце не на месте. «Аритмия», режиссер Борис Хлебников

№5/6, май-июнь

Сердце не на месте. «Аритмия», режиссер Борис Хлебников

Алексей Медведев

После того как событие случается, все его причины выглядят очевидными. Кажется, что оно не могло не произойти. Так было и с победой «Аритмии» на «Кинотавре». «Ведь Боря Хлебников такой хороший и добрый...», «Ведь Яценко и Горбачева такие классные...», «Ведь на душе так грустно, но и радостно тоже...», «Ведь так приятно напевать после фильма «Яхта, парус...» Сочинская легкая эйфория оборачивается таким легким маскировочным туманом, который не дает оценить масштаб и смысл происшедшего.

Колонка главного редактора

Доклад президенту РФ Владимиру Путину. О влиянии российского ТВ на стоимость человеческого капитала

12.11.2012

12 ноября 2012 года в Кремле состоялось заседание президентского Совета по развитию гражданского общества и правам человека. Публикуем доклад Даниила Дондурея.