«Взгляд» и Нечто

Коротко о заголовке: "Взгляд" -- публицистическая телепрограмма, отметившая свое десятилетие в октябре 1997 года. Нечто -- Россия, про которую что ни скажи, все будет верно. Предлагаемые заметки посвящены взаимоотношениям этих двух субстанций.

Чем дольше живу, тем яснее понимаю: как пролитая на пол вода течет единственно возможным, то есть самым удобным для нее путем, сообразуясь с наклоном пола и его рельефом, включая неубранный сор и щели между паркетинами, так и история в главном своем течении развивается единственно возможным образом, являя нам пример голого Порядка Вещей, реальности как таковой. Она не терпит не только сослагательного наклонения -- больнее всего она ударяет по иллюзиям. В этом смысле прав критик Андрей Шемякин, обронивший на какой-то дискуссии почти циничную мысль: логика истории страшнее ее эксцессов. Страшнее, потому что эксцесс оставляет надежду. Логика надежду исключает: все обстоит именно так плохо, как только и может быть. Поэтому у меня все меньше иллюзий насчет особой судьбы Отечества. В том, что чудес не бывает, не виноват никто.

Эволюция "Взгляда" на фоне эволюции страны как раз и есть такой пример самого плохого варианта, в котором никто не повинен, потому что все происходило единственно возможным путем. Как ни горько в очередной раз это признавать, винить мы должны только собственное прекраснодушие, помешавшее нам сразу разглядеть во "Взгляде" сталь нормального прагматизма.

Я ничего не имею против прагматиков. Более того, когда все способы противостояния системе -- от алкоголизма до диссидентства, хотя одно другому не мешало, -- были исчерпаны, оставалось только одно: с этой системой сосуществовать. Не ее улучшая (самые умные понимали, что это невозможно), а свое положение. Не будем забывать и о том, что у истоков "Взгляда" стояли именно два прагматика, две легенды молодежной редакции -- Анатолий Лысенко и Эдуард Сагалаев, которых я назвал бы первыми ласточками социализма -- нет, не с человеческим, а с капиталистическим лицом. Именно такой социализм Лысенко продемонстрировал в своем (плюс В.Ворошилов) блистательном "Аукционе", задуманном в 1969 году; с таким же профессионализмом сделал он в 70-е "Нашу биографию", получившую Госпремию. Тот же прагматизм подсказал Лысенко сделать ставку на честолюбивых молодых журналистов, прошедших школу иновещания, то есть умевших все ту же лажу преподносить в приемлемой и даже увлекательной форме. Может быть, чисто по-человечески мне и симпатичнее младшие научные сотрудники, читающие Стругацких, сидящие по кухням и палаткам, пьющие, спасающиеся в туризме или огородничестве, а также прочих формах эскейпизма; однако здравым своим умом я понимаю, что от циников проку гораздо больше. Странною любовью, но все-таки люблю их.

Листьев, Любимов, Политковский, Захаров -- все имели опыт сосуществования с системой, могли как угодно над ней трунить, но виртуозно умели ее использовать. И потому "Взгляд" выжил: он делался не прекраснодушными романтиками, не оголтелыми борцами, не демагогами, а нормальными циничными профессионалами, у которых вместо политических убеждений был профессиональный кодекс. Как ни рискованно это звучит, но люди, сделавшие "Взгляд", имели установку на выживание при любых режимах; им достался более благоприятный -- что ж, они реализовались полнее, но романтики в их действиях было значительно меньше, чем здравого расчета.

Разумеется, поначалу резвились: Политковский продавал какие-то майки и кепки, вживаясь в роль кооператора, или вел репортаж, стоя на голове (коричневый пояс по карате -- тоже знак эпохи); на Новый год все надевали смеш-ные колпачки; в прямых эфирах случались экспромты, остроты, пикировки -- в общем, эфир был живой, что и говорить. Но во "Взгляде" отлично понимали, что страна испытывает прежде всего информационный голод, и этот голод посильно утоляли. Любимов, Мукусев, Листьев грамотно находили болевые точки, отыскивали сенсации, открывали закрытые прежде двери -- и делали это вполне по-американски, то есть быстро, агрессивно, конкретно. Поначалу сам темп речи Любимова -- его фантастическая скороговорка -- был в новинку. Конечно, в той программе были и сюжеты, бьющие скорее на чувство, нежели на разум, -- как тут не вспомнить детдомовца, исполняющего "Прекрасное далеко" (одна из первых работ на телевидении Валерия Комиссарова, чья эволюция тоже очень естественна). Но в главном "Взгляд" был программой, призванной прорвать информационную блокаду, и с этой задачей он справлялся не хуже, а то и лучше коротичевского "Огонька" и яковлевских "Московских новостей". Яковлев, Коротич, Лысенко, в сущности, руководители одного типа: в меру демократичные, вовремя кладущие предел дискуссиям и принимающие волевое решение. И прагматизм -- их знамя, хотя от них-то вполне можно ожидать и романтического заблуждения, и демонстративного поступка, и даже выхода на баррикады. Их дети гораздо расчетливее, менее способны на красивый жест и меньше ему доверяют.

"Взгляду" повезло еще и в том смысле, что он был довольно точной мо- делью общества: это едва ли не главное условие успеха. Четыре стихии, четыре темперамента были тут явлены с исчерпывающей полнотой: те, кто в эту схему не вписывался (как энигматичный, довольно разный Мукусев), отсеивались -- каковы бы ни были конкретные причины, подспудной была эта. Не вписался же в окончательный расклад ВИДа Артем Боровик, который во "Взгляде" мелькал, но у него была своя дорога. А четыре темперамента, составлявшие костяк команды, были:

динамичный, ироничный карьерист Любимов, в конце концов ставший олицетворением "Взгляда", главой ВИДа и одним из богатейших тележурналистов страны;

доброжелательный, контактный Листьев, умевший веселить обывателя и понимавший, что этому обывателю нужно;

надрывный, несколько истеричный Политковский, легко впадающий в панику (или легко ее имитирующий), дающий худшие прогнозы, точно попадающий в "кухонный" тон (отсюда "кухня"), -- словом, представляющий широкие слои отечественной интеллигенции;

и, наконец, яйцеголовый Захаров, наиболее любимый автором этих строк, трезвее и раньше всех понявший, как кратко отпущенное этому "Взгляду" время, предвидевший очередное замерзание и отражающий настроения интеллектуалов, преимущественно молодых.

Дело в том, что в 1991 году одного прагматизма было уже мало или, вер-нее, прагматизм диктовал разбежаться. Когда перестройка дошла до некоторого предела и обязана была перейти в иное качество, у Горбачева на это иное качество не хватило храбрости и дальновидности, а у передовой интеллигенции не было уже того кредита народного доверия, которое требовалось для решительного рывка. Пошли пресловутые пустые прилавки, безработица -- короче, массы-то еще готовы были терпеть, но интеллигенция, привыкшая быть во всем виноватой, уже сомневалась, а туда ли мы идем.

От "Взгляда" требовалось уже не разоблачение ужасного прошлого и не социальные диагнозы, а поступок, нечто пассионарное, романтическое, в духе, может быть, Невзорова, или совсем наоборот -- не знаю. Во всяком случае, для решительного этапа, скачка требуется темперамент иной, не свойственный прагматику. И когда программу закрыли, "Взгляд" -- к тому же расколовшийся, но не будем вспоминать печальный инцидент с мукусевским интервью А.Ниточкиной в "Огоньке" -- не продемонстрировал готовности бороться в открытую, ярко, демонстративно; выпуски "Взгляда из подполья" по остроте и динамичности уступали официальному, разрешенному "Взгляду". Ни Любимов, ни Мукусев, после раскола делавший что-то свое, региональное (ни разу не видел), не были приспособлены к существованию в подполье. Их стихия -- легальность. В подполье очень трудно быть профессионалами.

Что мог сделать тогда "Взгляд"? Не знаю. Но уж, во всяком случае, не смиряться с закрытием, не ограничиваться пресс-конференциями. Но Любимов и Политковский не политические борцы, хотя и были депутатами Верховного Совета. А Захарова тогда уже интересовали совсем другие вещи -- например, история, потому что в современности он разочаровался.

Новый этап деятельности "Взгляда" мог начаться в конце 1991 года, после путча, но не начался, поскольку Россия так и застряла на пороге чего-то и куда двигаться дальше -- никто не знал. Потому так и не хотелось всем нам прощаться с эйфорией, наставшей после августа-91, потому и Ельцин сразу улетел в Сочи. В некотором смысле Россия никогда не была выше того предела, которого достигла в 91-м. Во всяком случае, здесь я солидарен с В.Аксеновым: то были три лучших (пока) дня новой русской истории. Потом было отступление. В нем тоже никто не виноват -- страна такая. И "Взгляд" справедливо рассудил, что бороться бессмысленно -- пора расходиться и делать свое дело применительно к реальности. Это ответ истинных прагматиков. Наиболее эгоистичный, но и наиболее здравый выход -- он хоть к чему-то ведет. С этого момента "Взгляд" перестал быть символом свободы и стал символом преуспеяния.

Да и "Взгляда", строго говоря, уже не было: был ВИД -- "Взгляд" и другие", в котором тон задавал Листьев. Говорю именно о тоне, а не о коммерческой, скажем, стороне дела. Листьев первым почувствовал или подумал (хотя я до сих пор не убежден, что он все оценил правильно), что пришла пора равняться на обывателя. Интеллигенция свое сделала: система выглядела разрушенной, а капитализм -- завоеванным. Хватит сражаться, пора жить. Политизация отходит в прошлое, "караул устал", давайте создавать телевидение по западным моделям, но с поправкой на особенности нашего обывателя (определенная зажатость, консерватизм, любовь к стабильности, ностальгия).

Вот тут, я думаю, была существенная ошибка, ибо в России на обывателя ориентироваться нельзя. Обыватель здесь -- слово ругательное; кроме того, доверие к прессе и телевидению таково (у многих просто нет иного времяпрепровождения, как читать и смотреть), что отношения спроса и предложения причудливо инвертируются: не журналист ориентируется на аудиторию, а аудитория ладит себя под журналиста.

До 1991 года все поголовно были демократами, коммунисты, вроде Нины Андреевой, выглядели маргиналами. Народ был по-прежнему супервнушаем. И когда телевидение и пресса, соревнуясь, кто ниже падет, стали на глазах капитализироваться -- бороться за рынок, конкурировать в поисках желтого и жареного, тиражировать пошлости и общие места, -- обыватель устремился вслед за ними. Не капитализируясь, но тупея и опошляясь. Смотрите, ведь толстые журналы в 1989 году имели миллионные тиражи, и были же эти тиражи кем-то востребованы! Положим, ситуация, когда "Доктора Живаго" читала вся страна, не вполне нормальна; но нормальна ли ситуация, при которой вся страна читала "Войну и мир"? Однако мы при такой ситуации жили, и ничего, а ведь роман Толстого посложнее романа Пастернака! Бывшие столпы демократии, ныне жрецы рынка, решили, что стране жизненно необходим кич, и газеты, телевидение, радио стали этим кичем заполняться. Как на грех, в России (не знаю уж, тоталитарное ее прошлое виновато или собственная, издревле неизменная природа) принято равняться на местных кумиров. И когда кумиры решают, что им надо приспустить флаг, снизить требования к себе и людям, формировать middle class, публика послушно повторяет строчки Саши Черного: "Отречемся от старого мира и полезем гуськом под кровать".

Листьев стоял у истоков "народного" телевидения и сумел внедрить его именно потому, что пользовался неограниченным кредитом доверия после своей взглядовской деятельности. Именно этот в демократические времена наработанный авторитет позволил ему стать своим в каждом доме. Парадокс, но именно политизированный, нервный, ломавший стереотипы "Взгляд", бывший для всех глотком свободы и символом человечности, дал стартовый толчок таким проектам Листьева, как "Тема" и "Поле чудес". Самое же интересное, что "Тема" -- даже в ее нынешнем варианте, с темпераментным и контактным Гусманом -- прежнего, листьевского рейтинга так и не обрела. Листьев прошел взглядовскую школу серьезного разговора со зрителем, эта уважительная серьезность и располагала к нему, когда он вел свои "Темы". Ни любительница попариться Л.Иванова, ни "хороший мальчик" Д.Менделеев, ни взрывной Гусман не переняли у Листьева главного: оставшегося от "Взгляда" стремления докопаться до истины. Хотя установить точно, что после остановки "Взгляда" было для Листьева важнее, рейтинг или истина, довольно трудно. Во всяком случае, когда рейтинг победил, а я думаю, что это однажды произошло, случилось и нечто необратимое.

"Я должен ступать осторожно", -- говорил один литературный персонаж. Говоря о Листьеве, я должен вообще ходить на цыпочках. Как это ни ужасно, всякому делу необходимы свои мученики. Кликушество вокруг Листьева и Холодова, как ни кощунственно это звучит, есть выполнение определенного подсознательного заказа, часть имиджа изданий и компаний, где они сотрудничали. Мне непонятны и неприятны те надрывные, немужественные, явно актерские интонации, которые проскальзывают в речи первых лиц ВИДа, чуть разговор заходит о Владе. На недавней пресс-конференции, поводом к которой послужила заметка в "МК" насчет "семейного следа" -- грязная заметка в грязном издании (я настаиваю на этом определении и готов за него отвечать хоть в суде), -- на этой пресс-конференции видовцы тоже, как мне показалось, вели себя не лучшим образом, договорившись до того, что бульварную журналистику нужно истреблять.

Но я думаю, что Влад и память о нем не нуждаются в защите такого сорта. Листьев сам достаточно жестко и последовательно сказал все, что хотел сказать -- своей жизнью и своей смертью. И если его телевизионную политику кто-то признает идеальной, а его самого недосягаемым образцом, я советую таким апологетам вспоминать иногда, чем все это кончилось.

За правду иногда тоже убивают. Но за коммерцию -- чаще.

Первые самостоятельные проекты Листьева были еще по-взглядовски публицистичны, ориентированы именно на установление если не истины (ее один Бог знает), то социального диагноза, истинного состояния аудитории. Позднее же, двигаясь по колее именно массового успеха, Листьев постепенно шел к установке прежде всего на рейтинг. "Поле чудес" Листьева начиналось как социальный эксперимент. Иногда довольно рискованный. "Поле чудес" Якубовича -- игра в чистом виде. "Угадай мелодию", при всем обаянии Пельша и его явной интеллигентности (на этом определении я тоже настаиваю), -- только игра, только шоу. Листьев относился к аудитории как врач -- по крайней мере, поначалу. Якубович и Пельш -- шоумены в чистом виде, а это совсем другое дело. Сострадание сменяется снисходительностью, любопытство -- усталостью.

Так что, сколь ни горько мне это констатировать, путь "народного" телевидения был путем деградации -- достаточно сравнить количество спорных программ и прямых эфиров на перестроечном ТВ и на нынешнем, постперестроечном. Нет ни подлинной остроты, ни журналистского расследования: наличествует периодический слив компромата, но это неинтересно. В любом случае у нас есть с чем сравнивать: Эрнст, сделавший когда-то для "Взгляда" пару остроумных сюжетов-нарезок и под эгидой ВИДа выпускавший программу "Матадор", сегодня, по-моему, наглядно демонстрирует, куда заводит избранный им путь1. Я небольшой поклонник эстетства и снобизма, но эстетские игры в народолюбие отвращают меня куда сильнее.

Что касается Любимова и Политковского, их эволюция была еще более предсказуема. Политковский, который мне глубоко симпатичен, часто впадал в дурновкусие, все глубже забиваясь в свою "кухню" и отчетливо эволюционируя в сторону красной части спектра. Его разочарование в демократии носило почти говорухинский характер, но поскольку он, в отличие от Говорухина, долго был этой демократии символом и буревестником (а фильм "Так жить нельзя" все-таки смотрело куда меньше народу, чем "Взгляд"), то совсем уж рвать с демократической традицией ему было и рискованно, и не к лицу. Он явно не вписывался в новую концепцию ВИДа, отказался от "Политбюро", где кликушества и домыслов было больше, чем информации (а чего вы хотите от "кухни"?), и в конечном итоге нашел пристанище на Шестом канале, где делает программу "Территория ТВ-6" -- тоже "народную", но с иным пониманием народности. Слово "обыватель" для него, кажется, по-прежнему ругательное. Не думаю, что Политковским сделаны на этом пути какие-то открытия, сопоставимые с тем, что он делал во "Взгляде", но найденная им интонация страдальца за народ и борца за истину продолжает работать даже при многолетней эксплуатации. Его эволюция как раз наиболее естественна. Она идет ему, как неизменная кепка.

Случай Любимова несколько сложнее. Формально он остался самым политизированным журналистом ВИДа -- во всяком случае, самым осведомленным. Но его "Красный квадрат" и особенно "Один на один" -- тоже шоу, хотя и сугубо политические. Цель их -- именно провоцирование скандала, столкновения, и потому пресловутый сок в морду (а какого другого результата ждал ведущий от интеллектуальной дуэли Немцова и Жириновского?) вполне вписывался в любимовскую концепцию телевидения. Ведь можно было не показывать это -- слава Богу, не прямой эфир. Но Любимов не был бы Любимовым, сохраняй он вкус и такт там, где речь идет о сенсации. И планка отечественного политического диспута опустилась еще на несколько условных единиц. Кстати, я помню, какое выражение лица было у Любимова, когда Жириновский плеснул сок в Немцова. Он не мог скрыть удовольствия. И, разнимая дерущихся, он успел-таки сказать в эфир: "Оставайтесь с нами!" Александр Михайлович, куда ж мы денемся?..

Я намеренно не разбираю здесь поведение Любимова и Политковского в роковом октябре 93-го. Тогда, кстати, бывшие единомышленники впервые оказались по разные стороны баррикад: Захаров защищал демократию, Любимов и Политковский советовали идти спать. Этот их жест (тоже требовавший мужества и осуждавшийся потом людьми весьма трусливыми) подтвердил давно наметившееся отделение ВИДа от государства. Как истинные и нормальные прагматики, как успешные капиталисты, люди из ВИДа думали тогда уже не о судьбах Родины. Конечно, красивее, романтичнее, даже и человечнее, по-моему, было все-таки сказать: идите к Моссовету. Риска большого не было, сам там гулял всю ночь, а самоуважения могло прибавиться. Но взглядовцы и в начале своей карьеры, на мой взгляд, романтиками не были, и я уже говорил об этом. Во всяком случае, сегодня я признаю: их позиция была не то чтобы правильнее, взвешеннее (об этом судить не мне) -- нет, она была выигрышнее. Ибо мы, поддержавшие власть, теперь обязаны делить с ней ответственность и за Чечню, и за Коржакова, и за все скандалы последнего года. А Любимов и другие -- отдельно.

Сегодняшний Любимов не вызывает у меня особенно ярких эмоций прежде всего потому, что программы "Взгляд" как таковой нет. Устав от сенсаций или поняв, что сенсаций прежнего масштаба уже не добыть, охладев к войне властных группировок, Любимов обратился к теме простого человека и его простых эмоций. Скороговорка осталась та же, но интонация кардинально изменилась. Любимов демонстрирует уникальную модификацию прежнего стиля -- ленивую скороговорку. Он взял себе в помощники нового ведущего -- Сергея Бодрова-младшего. Это безошибочный ход. Бодров -- юноша с действительно редкой органикой, и не зря мудрый Балабанов пригласил его играть добродушного киллера Багрова. Добродушие Бодрова, его ленца, усмешечка, ленивовато-снисходительные интонации доброго мальчика ("Ну че те, бедолага?") -- все это как-то отчетливо припахивает... не киллерством, конечно, но каким-то глубинным, неискоренимым и нескрываемым равнодушием к человечеству. Это интонация прежде всего очень сытая. Отчасти она отсылает к журналу "Столица": "Ну че, народ, вы там живы еще? Ах, вы наши разлюбезные... Ну щас, щас, дядя Ваня и тетя Маня, щас мы вам сделаем про вас... и про то, как всем нам тут хорошо. Ведь это же наш город! Давайте любить жизнь!" Милая, несколько придурковатая улыбка, и за всем этим набором (который так располагает к Бодрову-младшему Инну Руденко и Ольгу Кучкину, увидевших в нем символ добра) стоит не слишком скрываемое чувство превосходства над аудиторией и собеседником. Не зря Александр Михайлович иногда осаживает Сергея Сергеевича: "А я вот десять лет назад не смог бы так сказать..." Но Бодрова ничем не проймешь. Нет сюжета, после которого у него не нашлось бы комментария. Нет факта, который заставил бы его взволноваться в кадре, измениться в лице, сбросить маску. Он и в фильме "Брат" такой же добрый. Прежде я все недоумевал: и где Балабанов нашел этот типаж? "С кого они портреты пишут, где разговоры эти слышат?" Ан вот они: "новые добрые" -- процитирую собственное определение. Бодров-младший, возможно, и не знает, что сыграл уже сформировавшийся тип -- человека не просто самоуверенного, не просто благополучного, но абсолютно невозмутимого и хладнокровного. Дай Бог актеру новых удач! (Подчеркиваю: все, что здесь сказано, относится к имиджу героя фильма и телеведущего -- я не имею чести знать Бодрова лично.)

Изменились и диалоги в студии: прежде "Взгляд" был замечателен живым общением, сегодня -- это несмешные взаимные подколки усталых людей, вынужденных отбывать эфир. Говорить, по-моему, особо не о чем. Ибо чтобы говорить о реальных проблемах общества, потребна столь же реальная боль за страну, желание ей помогать, ее просвещать. Страна успешно доказала ВИДу, себе и окружающему миру, что любить ее, просвещать ее, вытаскивать ее из болота и т.д. -- себе дороже.

Надо дистанцироваться.

И в заключение пара слов о стране, о том Нечто, частью которого "Взгляд" был поначалу и от чего решительно абстрагировался после.

Россия давно решила бы половину своих проблем, ответь она хоть раз на любой из своих вечных вопросов: Восток она или Запад, демократия ей потребна или тоталитаризм... Пока страна продемонстрировала всему миру единственный в своем роде общественный строй, при котором вроде бы все тоталитарно, но ирония, сообразительность и раздолбайство народа приводят к тому, что тоталитаризм выходит щелястый, с нишами, отдушинами и ущельями, куда при желании может забиться свободная личность. Короче, согласно зацитированному афоризму, идиотизм и жестокость российских законов искупаются только неаккуратностью их исполнения. То есть как бы тоталитаризм (во всяком случае, никакая не демократия), но жить можно.

В этот режим Россия возвращается шестой век кряду, и нет никакой надежды, что найдется реформатор, способный построить в ней другое общество. Таким образом, Россия явно отвергает демократию, но едва ли выдержит тиранию, никоим образом не дотягивает до Европы, но и в Азию окончательно погружаться не собирается, так что более всего похожа на Азиопу, придуманную одним из ее остроумных сыновей.

Что остается в такой стране журналисту или публицисту, который поначалу идентифицируется с ней и полон иллюзий насчет возможности другой жизни? (Именно об иллюзиях так много говорилось на десятилетии "Взгляда", теперь иллюзий нет.) Ему, этому самому журналисту-публицисту, остается единственный вариант: по мере сил работать на эту страну (жить-то надо!), но никак не соотносить себя ни с судьбой Отечества, ни с его населением. Усвоить снисходительно дружелюбную интонацию, которая только подчеркивает глубокое и закономерное отчуждение.

Лично я такой выход вполне понимаю, хотя несколько вчуже.

Кстати, на десятилетии "Взгляда" в студии царила истинно теплая, дружественная обстановка. Единомыслие не пришлось имитировать: видно было, что перед зрителями -- люди одного типа, одного поколения. То есть одно из главных завоеваний -- команда -- никуда не делось.

Это потому, наверное, что одновременно утраченные иллюзии сближают еще больше, чем синхронно питаемые.

1 Новый продюсерский проект К.Эрнста -- остропублицистический фильм "Чистилище" (режиссер А.Невзоров), посвященный войне в Чечне, -- заставляет усомниться в справедливости подобных окончательных приговоров. -- Прим. ред.