Меланхолия и жанр

  • Блоги
  • Зара Абдуллаева

В рамках программы «8 ½ фильмов» на ММКФ была показана драма Цзя Чжанкэ «Прикосновение греха». О том, почему последняя картина режиссера, посвященная повседневности современного Китая, заслуживает самых высоких оценок, – Зара Абдуллаева.


Цзя Чжанкэ – широко известный в узких кругах нарушитель границ (в частности, между документальным кино и игровым) смутил своих почитателей «Прикосновением греха». Итогом уличных дискуссий после просмотра фильма в кинотеатре «Октябрь» стала наивная реплика одного из наших режиссеров о «смерти авторского кино». Будто старинная формула о «смерти автора» не была давно оспорена, осмеяна и в более широком контексте. Но Чжанкэ, пославший привет не только китайскому жанру усяпян («кино боевых искусств»), пекинской опере, которой (верю Диме Комму) вдохновлялся Кинг Ху (известно, что к его фильму «Прикосновение дзен» отсылает фильм Чжанкэ), но и бессознательно Алексею Балабанову. Обостряя эту китайско-русскую дружбу антигероев-мстителей беспардонно бесправному обществу, можно было бы схематизировать «Прикосновение греха» до «Брата 3». Однако меланхоличный в своих прежних фильмах Чжанкэ, смещающий восприятие как бы документальной экранной реальности внезапным вывертом, как, например, явлением НЛО в «Натюрморте», еще ярче раздвинул территорию авторских правонарушений.

zhangke1
«Прикосновение греха»

Приз «За сценарий», выданный в Канне Чжанкэ, справедлив в том смысле, что китайский режиссер, как в свое время Тарантино в «Криминальном чтиве», радикализировал драматургическую конструкцию. Тарантино уместно вспоминать, глядя на «Прикосновение греха», не потому, что Чжанкэ разбрызгал фейерверком «клюквенный сок», фонтанирующий из тела жертв, наказанных благородными и не очень разбойниками. Мстителями коррумпированному безжалостному режиму, обеспечивающему местное экономическое чудо. Оживляя мертвого героя в «Криминальном чуде», Тарантино нарушал законы жанра и действовал, исходя из коллизий фабулы с сюжетом, описанных Шкловским.

Чжанкэ не дотянул до главной пальмовой ветки – помешал Кешиш. Но открытия китайского режиссера содержательного толка: обманчиво стилизаторские, при всем том и в этом направлении он проявил режиссерскую лихость, утонченность. Объясняю. Но прежде упомяну синефильские радости Чжанкэ, вступившего в диалог с популярными жанрами и поколебавшего их невинность.

zhanke2
«Прикосновение греха»

По всему фильму – именно что «красной нитью» или тонко смонтированной «красной линией» – обращает на себя внимание красный цвет. Фонарей, вывесок, горловины свитера одного из героев, брюк одной из героинь, чемоданов и т.д. Так Чжанкэ предъявляет сообщительность этого фильма с картинами «Зажги красный фонарь», «Красный гаолян» и с тем коммунистическим прошлым, которое довлеет в странном современном Китае. Чжанкэ снимает вычитанные в Сети истории, происшедшие в четырех, географически удаленных друг от друга провинциях. Криминальная действительность, порождающая насилие, мизансценированное, решительно снятое в жанровом духе, это насилие не столько отчуждает, сколько утверждает. И – обобщает до образа времени в качестве подкорки/почвы зыбкой репрессивной реальности.

zhanke3
«Прикосновение греха»

Чжанкэ воссоединяет на экране документальные приметы и сюрреальные всплески, которые на самом деле есть подноготная рутинной безнадежной обыденности, взывающей отдельных людей из народа нажать на курок. Условность «боевых искусств», смонтированная с эпизодом жалкого обеда рабочих, стоя хлебающих суп в комнатенке-камере, куда нагрянула полиция; или избиение лошади бедным возчиком, который не может вызволить телегу, за что был отмщен пулей; или убийство безобидных благополучных китайских буржуев только за то, что они, чистенькие, вышли из банка и направились к машине, лишь подчеркивает универсальность насилия как единственного способа сопротивления постоянному ущемлению человека. Как проявление человеческого начала, еще не убитого в нем. Как самоубийство, которым кончает жизнь один из персонажей, бросившись с рабочей общаги. На балконах широкоформатного здания красовалось (прямо-таки как знамена «ООН») – сушилось – разноцветное белье и висел лозунг: «Оазис процветания». Если даже животные кончают жизнь самоубийством, о чем узнала из телепередачи одна из героинь, то и человек не хуже животного. Зачастую не лучше.

В фильме Чжанкэ не упущен памятник Мао. Нашлось место и пионерам в красных галстуках с букетами, которые (sic!) радостно встречают не знатных передовиков производства, а – о новые времена! – бизнесмена, прибывшего на личном самолете. Эту дорогую игрушку он заполучил, незаконно купив шахту, лишив рабочих мест китайцев и наняв безропотных иммигрантов. Ну как не замочить такого негодяя в его «Ауди». Тут стриптизерши в пилотках и с нашитыми на рукавчиках звездочками голосят «Вперед, заре навстречу». Тут тигр, изображенный, на коврике, рычит, приветствуя своего знаменитого «брата» – «Крадущегося тигра…». Этим же ковриком с умолкнувшим тигром уволенный шахтер накрывает дробовик, чтобы, незаметно подкравшись, укокошить бандитов, они же бизнесмены или коррумпированные чиновники.

zhanke4
«Прикосновение греха»

В борделе экранизируется одно из четырех «прикосновений греха», и работница сауны, принятая за массажистку-проститутку, кромсает насильников, игравших в другой истории деревенских взяточников. Знакомый с традициями китайского социума и искусств может распознать (сославшись на Комма с Артюх), что бордель был одним из центров общественной жизни в период династии Тан. В фильме Чжанкэ вместо балетных «полетов на тросах», присущих уся, режиссер вставляет фрагменты пекинской оперы, чтобы засвидетельствовать трансисторическую трансгрессию героев-убийц в нынешнем «обществе спектакля».

Так не пассивные участники зрелища – в избранных осколках традиционных кино- и сценических жанров – наследуют протестный дух социальных героев. Жанровая реальность обозначает безусловность культурных кодов старых и новых китайцев. Но также помогает загнанному в угол маленькому человеку в его иллюзорной победе над социальной несправедливостью. Над ней было столько пролито слез в «авторском кино» par exсellence. Авторам настало время действовать.

zhanke5
«Прикосновение греха»

Уся в переводе означает «благородный воин», «китайский рыцарь». Но воины Чжанкэ несут на себе «печать зла». Как в эпизоде едва не забитой клячи. Или в сцене немотивированного на первый взгляд убийства благонравной китаяночки за кошелек в ее сумочке. Очень даже мотивированного, если выстрел в беззаконной реальности становится спонтанной реакцией живой натуры, не нашедшей себе места в коллективной массе. Этот убийца собирается в Бирму. На вопрос жены «Зачем?» отвечает, что «Здесь скучно». «А что не скучно?» – не унимается жена. «Стрелять не скучно». – «Что в Бирме делать будешь?» – «Куплю автоматическое ружье».

Концептуальное высказывание о массовидном человеке и герое-индивидуалисте в современном Китае – резкий авторский жест, для которого Цзя понадобился архаический и новаторский арсенал средств китайского искусства, национальных (культурных) мифологем и отсылок к режиссерам «пятого поколения». Он, как известно, принадлежит к «шестому поколению», агенты которого снимают текущую, а не древнюю китайскую действительность. Однако для того, чтобы показать ее нынешний образ и корневую родословную, Чжанкэ использовал условные приемы, считываемые рядовыми китайцами отнюдь не как допотопное наследие. Фрагменты «пекинской оперы» он инсталлирует в уличных спектаклях, которым внимают толпы зрителей. В финале «Прикосновения греха» он снимает стоячий «партер» (камерой, установленной на сцене) – народ vs публика, смотрящая в камеру и на сцену в суде, что разыгрывается в площадном представлении. Этот план безмолвной массовки – прямое свидетельство о современном Китае. И образ народных не-мстителей.

zhanke6
«Прикосновение греха»

Снимая документальные, игровые и пограничные фильмы, Чжанкэ сделал, наконец, постдокументальные кино, в котором достоверная экранная и жанровая реальности обмениваются своими функциям. Но и борются за новый – становящийся, расширяющий свои прагматичные или «университетские» пределы жанр. Поэтому здесь наличествует «новое видение и понимание действительности и, вместе с этим, новая жанровая концепция. Жанр уясняет действительность; действительность проясняет жанр». Так писал М.М. Бахтин, понимавший, что «исходить поэтика должна именно из жанра». Разумеется, в кино фундаментальное понятие жанра редуцировано. Но Чжанкэ в этом «промежуточном» или пограничном поле между иллюзией достоверности и условным правдоподобием жанра поколебал зрительские ожидания. Впрочем, вскоре он собирается снимать уся на сюжет столетней давности. Куда на этот раз он сдвинет почтенный жанр – загадка.

Человеческая комедия. «9 способов нарисовать человека», режиссер Александр Свирский

№5/6, май-июнь

Человеческая комедия. «9 способов нарисовать человека», режиссер Александр Свирский

Илья Бобылев

Ритм отечественного анимационного кинопроцесса своей естественностью напоминает сердечный цикл. По крайней мере, заинтересованный зритель отчетливо слышит два основных тона, задаваемых двумя авторитетными фестивалями, практически ровесниками. Весной Открытый Российский фестиваль анимационного кино проходит в Суздале, а осенью бороздит речные просторы российско-украинский «Крок», в международной программе которого российские фильмы оказываются уже в контексте современных достижений мировой анимации.

Колонка главного редактора

Российское общество между 2014 и 2015

12.01.2015

Вечером 2 января 2015 года на радиостанции «Эхо Москвы» была открыта новая программа, в которой принял участие культуролог, член Совета по правам человек при президенте Российской Федерации и главный редактор журнала «Искусство кино» Даниил Дондурей. Ведущие программы Виталий Дымарский и Ксения Ларина.

Новости

4-й «Край света» объявил конкурсную программу

12.08.2014

Четвертый Сахалинский международный кинофестиваль «Край света», который пройдет в этом году в Южно-Сахалинске с 20 по 30 августа, объявил конкурсную программу. В нее вошли 11 картин.