Игорь МарченкоИспытывать стыд — нормально, даже в жанровом кино

Сергей Кулешов. После первого показа фильма на «Короче» аудитория разделилась: кто-то говорил об умном жанровом кино, кто-то обвинял тебя в спекуляции на неприятных героях. Да и в рецензиях сейчас мелькают слова о романтизации на экране психических расстройств. 

Игорь Марченко. Мы делаем фильм на современном языке, о жителях современных больших городов, многие проходят через подобное. Герои проходят крайне болезненный период притирки друг к другу и, учитывая их характеры и манеры поведения, за этим интересно наблюдать. Но едва ли хотя бы один зритель хотел бы оказаться на их месте.

Сергей Кулешов. Но морализаторства тут нет.

Игорь Марченко. И не должно быть. После финальной сцены в парке не зря следует своеобразный эпилог. В нем, по-моему, прямым текстом говорится о невозможности победить комплексы. И при этом открывается перспектива работать с ними. Семейная жизнь для этих двоих невозможна без реабилитации, но ее конечных сроков никто не называет. И вот изобретается способ по свойски гасить тревогу, бороться с желанием сбежать. Повторюсь, едва ли какой-то зритель захочет на примере героев вести подобную ежедневную борьбу.

Сергей Кулешов. «Счастлив, когда ты нет» в конкурсе «Короче» соседствовал с другим похожим дебютом — «Взрослым сыном» Ивана Шкундова. Там, правда, от неврозов страдало другое поколение, условных родителей твоих героев. А насколько принципиально в твоем фильме, что главные герои — миллениалы?

Игорь Марченко. Во главе угла все-таки понятный и универсальный концепт «парень встречает девушку». Сеттинг и терминология мне кажутся чем-то динамическим. Наверно, герои неминуемо стали миллениалами, потому что я сам принадлежу к этому поколению. А схема-то одна.

Сергей Кулешов. Мне кажется, что персонажи отвечают какому-то количеству стереотипов про миллениалов. Они вроде застали настоящую свободу, но так и не поняли, как ей распоряжаться. Отсюда превращенная в мемы инертность к гражданской активности, желание жить обособленно от всего. Герой Токаева так и живет, пусть и слегка утрировано в духе жанрового кино.

Игорь Марченко. Ты все сам разложил по полочкам. Ну да, в определенной степени Женя такой. У этого поколения просто больше возможностей быть инфантильным, не путаться с историей раннего взросления, отстраниться от внешнего мира в пользу собственных запросов. Для меня это не столько осмысленный самоанализ, сколько инстинктивное понимание себя, своих друзей и знакомых.

Сергей Кулешов. Даже друг Жени-Токаева, герой Евгения Санникова, казалось бы — деятельный достигатор, тоже ныряет в какую-то пучину саморазложения и почти теряет и любовь, и работу. Но из фильма я не очень понял, что с ним все-таки происходит. Объяснишь?

Игорь Марченко. Может быть, мы потеряли на монтаже его мотивировки и причины неврозов. Он действительно теряет контроль над компанией, переживает кризис, но его особенность в том, что он не способен признать свою несостоятельность. Вместо того чтобы обратиться за помощью, он начинает спиваться, отгораживаться от героини Сони Райзман и хамить окружающим. Персонаж с комплексным ориентиром: для него успех в работе неразрывно связан с успехом в личной жизни, так что ценность все обретает, только когда почва окончательно уходит из-под ног.

Сергей Кулешов. Давай поговорим про кастинг. Легко было разглядеть в Бортич эту стихийность героини? Она имелась в виду при написании?

Игорь Марченко. Я ее лично не знал, так что не мог и подумать, насколько будет точный мэтч между Сашей и ее героиней Женей. Мы с кастинг-директором Анжелой Темирхановой просмотрели 70 человек и искали совпадения с точки зрения психофизики. Саша пришла под конец проб, я увидел, насколько она экспрессивная в жизни. Все было понятно сразу же, пуленепробиваемый вариант. С Гошей Токаевым я тоже не был знаком, он не был на устах, однако тоже мгновенно и намертво приклеился к персонажу. Чтобы никого не задеть, а у нас на пробах было много блестящих кандидатов, хочу отметить: до Бортич и Токаева все слишком старались рефлексировать героев, хотя там та самая стихийность, о которой ты сказал, должна быть основой проживания. 

Сергей Кулешов. А привычка героини киногенично есть яблоки в кризисные моменты — это чья находка? 

Игорь Марченко. Случайно получилось! Нашли уже на монтаже, насколько это попадает в образ. В одной из сцен Саша ест, правда, нектарин, но мы все равно звук откусывания яблока наложили, чтобы ритм и рифму не терять.

Сергей Кулешов. К слову про решения. Удивительно в 2025 году смотреть дебютный фильм, в котором автор сознательно не выпирает. Ощущение почерка присутствует, но никаких заигрываний с формализмом нет. Это было сознательной позицией или так органически сложилось?

Игорь Марченко. Спасибо, но, думаю, это издержки ограничений. Мне визуальный стиль кажется хромающим, а раскадровки я сделал задолго до старта производства. Когда понял, что у нас не будет господдержки, пришлось срезать 50% потенциального материала. 

Сергей Кулешов. Я не про «хромоту», даже ультрабюджетное кино может позволить себе маньеризм. А здесь автор присутствует очень аккуратно. С другой стороны, тут есть какие-то неожиданные фризы: герои едут в машине, и в их беседу вторгается странный крупный план зеркала заднего вида, в котором мигают фары. То есть даже вопреки логике ситуации ты пытаешься разнообразить монтажный ритм.

Игорь Марченко. Хотелось бы все-таки давать больше пространства диалогам и персонажам. С кадрами надо быть поаккуратнее, но, если они не ранят глаз, то мы уже неплохо обошлись с ограничениями.

Сергей Кулешов. Квартира Бортич, куда она «никого не приводит», похожа на пространство ее психики. Все в каком-то хаосе, страсть к собирательству, много детских игрушек как примета своеобразной инфантильности героини. Как вы это пространство создавали?

Игорь Марченко. Это просто квартира на Арбате, которую мы забили всякой всячиной. У меня у самого есть любовь к коллекционированию ерунды, а образ героини это только дополняет. 

Сергей Кулешов. Мне понравилось, как организована вся сцена с Токаевым и Бортич в этой квартире. Мы сначала видим детальные планы вещей, а потом ругань двух людей, построенную на крупняках. И барахло, которое собирает героиня, рифмуется с тем же самым барахлом, которое персонажи вываливают друг на друга из своих голов.

Игорь Марченко. Женя проговаривает это прямо: «Я никогда никого сюда не приводила». Для нее это большой шаг, ей стыдно показать свою овнешненную хаотичность. Другой Женя, герой Токаева, сперва не считывает этот сигнал, завязывается конфликт. И да, мы, с одной стороны, запираем девушку в ее пространстве, с другой — запираем героев на крупных планах, в границах их личностей и проблем. 

Сергей Кулешов. В фильме вообще все герои так или иначе стыдятся чего-то. Для жанрового кино такой коэффициент стыда не свойственен.

Игорь Марченко. Испытывать стыд — нормально, даже в жанровом кино. Все прорастает из банальных бытовых обстоятельств. Ну вот всем почти парням говорят: «Не плачь, что ты как девчонка?» И мы потом переносим этот стыд во взрослую жизнь, где он часто оказывается помехой.

Сергей Кулешов. Тут есть еще Дима, герой, с которым Женя безуспешно пытается построить отношения. Он даже слишком идеальный — основательный, мужественный, ответственный. Он тоже испытывает стыд? Может, когда знакомит героиню Бортич с карикатурно строгими родителями?

Игорь Марченко. Этот персонаж — голос адекватности в фильме. Он без проблем готов принять Женю со всей ее хаотичностью. Есть только одна проблема: он не вызывает у нее сильных чувств. А в сцене с родителями, как мне кажется, акцент все-таки сделан на Жене, которая вдруг отчетливо понимает, что не хочет быть здесь, с ним.

Сергей Кулешов. Возвращаясь к вопросу о романтизации: тебе не кажется, что Женя-Токаев и Женя-Бортич оттого кажутся столь изломанными, что на их фоне Дима уж слишком здоров? 

Игорь Марченко. Может быть. Я подходил к задаче с выстраиванием их треугольника с осознанием, что Дима — человек, вычеркивающий все пункты, свойственные идеальному партнеру. Опять же, единственная его проблема в том, что у них с Женей не возникает искры. Она, казалось бы, выбрала его еще за скобками происходящих событий, пыталась подогнать свой ритм под него. Появление героя Токаева, естественно, расстроило эти планы. Такое ведь часто случается: на бумаге все идеально в ощущении какой-то опоры, однако точка преломления счастья лежит там, где больно.

Сергей Кулешов. Ее мучает Димина основательность?

Игорь Марченко. Она уверена, что его слова о готовности полностью ее принять — не более чем гонор. В то же время, герои Бортич и Токаева отзеркаливают комплексы друг друга, на уровне биохимии совпадают своими внутренними конфликтами. И пусть тем самым становятся друг для друга раздражителями, но у этой связи есть хоть какое-то будущее.

Сергей Кулешов. А почему ты решил дать героине Бортич работу автором текстов про интерьеры? Неожиданная профессия.

Игорь Марченко. Я, естественно, продумывал бэкграунд героев, в том числе и то, что на экран не попало. Женя несколько раз говорит о своих проблемах с матерью, но тут требуется пояснение. Видимо, мать мучила ее гиперопекой, и героиня часто сидела дома, где все, что ей оставалось, — разглядывать обои, стулья, мебель. И у нее неожиданно созрел к этому талант. Она и сама говорит, что это все, что она умеет.

Сергей Кулешов. Тут опять же хорошая зацепка про стыд. Ей трудно признаться и себе, и окружающим, что ее интересует нечто, на первый взгляд, незначительное.

Игорь Марченко. И это тоже, да. Не зря она может быть искренней только в интимной и безопасной обстановке.

Сергей Кулешов. В последние пару лет ромкомы становятся живой альтернативой сказкам и патриотическим эпикам для всех тех, кто хочет снимать жанровое кино. У тебя при этом есть тяготение к эстетике американских ромкомов. Но тебя будто больше вдохновляют не образцы 2000-х, задорные и инфантильные, а ромкомы 2010-х, где больше пространства для всяких психологических увертюр. 

Игорь Марченко. Я в большей степени воспитан на западном кино. Только когда пришел в киношколу, стал насматривать отечественные фильмы, находить в них свои прелести. Сознательно во время написания дебюта я думал о двух картинах — «Мой парень псих» Дэвида О. Расселла и «Неадекватные люди» Романа Каримова. От первого есть какая-то приземленность и отсутствие пестрости, от второго — динамика романтических отношений в большом городе.

Сергей Кулешов. А меня подкупила цитата из «Выпускника» Майка Николса. Когда герои сидят на лавке, смотрят в камеру и, как Дастин Хоффман и Кэтрин Росс, не понимают, сделали ли они правильный выбор.

Игорь Марченко. Меня всегда очень беспокоил этот кадр из «Выпускника». Им заканчивается фильм, мы не можем продраться дальше этих сомнений. Отсюда и появление эпилога в «Счастлив, когда ты нет» как попытка заглянуть, получилось ли что-то у этих героев.

Сергей Кулешов. В эпилоге мы видим их спящего ребенка. Когда ты писал сценарий, думал о нем? О будущем, которое ждет уже его с такими родителями-травматиками?

Игорь Марченко. Мне кажется, к этому моменту они прошли определенную терапию. В противном случае, построение семьи было бы невозможно. Я просто сам знаю кучу людей, которые всю жизнь страдают от комплексов, но с появлением ребенка их отметают. Главное теперь — не сломать дите, дать ему другую перспективу и уберечь от детства, которое было у них.

Сергей Кулешов. Возможно ли не допустить поломку, когда мама норовит куда-то улизнуть? Речь не только о хрупкости ребенка, но и о том, что ему не будут ясны все эти терапевтические попытки бегства из семьи и перипетии родительских взаимоотношений.

Игорь Марченко. Во первых, Женя-Бортич никогда не убегает на его глазах. В эпилоге она просыпается в панике и бежит, только увидев, что ребенок спит. Он проснется и спросит Женю-Токаева: «А где мама?» Тот ответит, что мама поехала в магазин. Думаю, они все же скрывают это от ребенка. 

Сергей Кулешов. Ну, если героиню Бортич со всей ее неуемной энергией легко представить гиперизбегающей — или, если она вдруг повторит за собственной матерью, гиперопекающей, — то что с героем Токаева? Он суховат, отстранен, в нем этой энергии, необходимой для отцовства, как будто нет.

Игорь Марченко. Ему точно пришлось ее найти. Думаю, когда он впервые взял на руки ребенка, вскрылись все триггеры: его самого мало обнимали в детстве, внимания было мало, родители давно умерли. Ребенок, как мне кажется, меняет все. Пока его нет, ты можешь оперировать только умозрительными представлениями, а потом придется узнать, что это такое. Такие трансформации в родителей — сразу и естественный ход вещей, и большая загадка.