Берлинале–2026. Ромком на фоне войны: «Нет хороших мужчин» Шарбану Садат

Нару (Шарбану Садат) 30 лет. У нее на руках маленький ребенок и муж-идиот, с которым она больше не живет, но и развестись не может — иначе по афганским законам сын останется с ним. Девушка работает оператором на телеканале Kabul TV[Собирательный образ, который сложился скорее всего из двух реальных каналов — BOLO и женского телевидения Zan TV. Про последний в 2021 году вышел документальный фильм 'In the Rumbling Belly of Motherland' режиссерки Бришкай Ахмед.] и хочет работать в новостях и снимать что-то «серьезное». Увы, самодовольный начальник-чинуша, одетый под Башара Асада, доверяет ей только съемки ток-шоу на гендерную тематику. В кадре сидят двое ведущих — мужчина и женщина средних лет. Они принимают звонки от зрительниц («Что делать, если муж потерял ко мне интерес»?), ведущий раздает советы («Накрасьтесь получше»), а соведущая улыбается и соглашается. 

На том же канале работает корреспондент-ветеран Кодрат (Анвар Хашими) с испещренным то ли морщинами, то ли оспой лицом. Несмотря на суровый вид, он страдает от ПТСР — например, отработал столько терактов, что теперь не может есть мясо. У Кодрата в каждой конторе «свои люди», его знают и любят в Афганистане и все дороги ему открыты, с одним значительным исключением: наступающий «Талибан» провозгласил журналистов смертными врагами, подлежащими уничтожению. Кодрат долго обхаживает одного из лидеров талибов и наконец уговаривает его на видеоинтервью. Только вот штатный оператор не может выехать на смену, вместо него вызывается самоуверенная Нару. Во время интервью у нее спадает с головы платок — и надменный полевой командир тут же выбегает из комнаты, бросая презрительное: «Я не буду говорить в присутствии непокрытой женщины!» Журналистам понятно, что съехавший платок — просто удобный предлог для саботажа интервью, но стоит лишь Нару это озвучить, как Кодрат высаживает ее на дороге рядом с базаром и поручает снимать «вокс попы»[Жанр уличного репортажа, когда вопрос или набор одних и тех же вопросов задается напрямую прохожим.]. 

На носу — День святого Валентина. Нару спрашивает у прохожих женщин, дарят ли им цветы, сказал ли им кто-то хотя бы раз в жизни «Я тебя люблю»? И тут как прорвало. Одна из респонденток произносит ключевое: «Да нет хороших мужчин в Афганистане!» Нару с блеском выполняет редзадание, которое Кодрат дал ей издевки ради, и записывает с десяток живых, откровенных интервью. Она — первая, у кого это получилось: оказывается, до этого никто на канале не додумался послать женщину, чтобы поговорить с женщинами. На работе замечают ее успех. Так начинается ее личная трансформация как профессионала и их служебный роман с Кодратом, который проделывает путь сначала от ненависти до любви, а потом и до самопожертвования.

Фильм Садат — не о прописных феминистских истинах, а о том, как мужчины радикально инфантилизируются в консервативной среде. Даже повидавшему виды Кодрату невдомек, почему нельзя «просто» взять и развестись с мужем или почему не стоит вдруг заявлять младшей коллеге, что ты ее любишь и хочешь — причем делать это сразу, как ты об этом подумал. 

Афганистан, даже доталибский, действительно был очень сегрегированным обществом, с разделением общественных пространств на женские и мужские, ограничением многих базовых свобод для женщин. Так, муж-неудачник Нару пеняет ей за то, что «вообще-то он разрешил ей работать»[До 2021 года не было закона, обязывающего женщин получать разрешение на работу у мужей, хотя часто приходилось делать так в реальности. После прихода к власти «Талибана» большинство секторов экономики стали закрытыми для женщин — в том числе госслужба, работа в некоммерческих организациях, преподование и др.]. Садат очень четко артикулирует свои претензии к устройству афганского общества, при этом фильм далек от ориенталистской фантазии, где полудикие люди живут в кишлаках, отрубают друг другу руки «по законам шариата», а забитые женщины снуют в бурках. Режиссерка всячески противится такому расчеловечиванию и рисует аутентичную и в то же время понятную неискушенному западному зрителю картину современного Афганистана. Как бы отвечая на вопрос, поставленый исследовательницей Лилой Абу-Лугод в программной книге «Нуждаются ли мусульманки в том, чтобы их спасали?»[Лугод в своем труде выдвигает тезис о том, что за «восточных женщин» чаще всего говорят западные лоббисты, аргументирующие необходимостью «спасти» страдающих женщин военные интервенции — в частности, войну США в Афганистане.], Садат отвечает: нет, спасибо, сами справимся. В ее портрете современного Афганистана женщины деэкзотизированы и не нуждаются ни в сочувствии «белого спасителя», ни в том, чтобы им кто-то рассказывал про их права — они и так хорошо про них осведомлены. В конце фильма и вовсе происходит забавная рекурсия — «прозревший» и влюбленный Кодрат начинает рассказывать Нару про ее права и то, что надо бороться за справедливость, несмотря на общественную мизогинию. 

Помимо умелого сторителлинга — перед режиссеркой стояла нетривиальная задача совместить ромком и военную драму, Садат удалось создать уникальную аудиовизуальную атмосферу. И тут тоже во многом пришлось быть первопроходцем: у зрителя нет устоявшегося представления о том, как звучит и выглядит настоящий Афганистан. Садат с нежностью и не без иронии воспроизводит наивную и кичевую афганскую эстетику с фотообоями в цветочек и анилиновыми оттенками — вспоминается известная серия студийных снимков с боевиками «Талибана», загримированными и отретушированными, словно эстрадные артисты. Поражает и саундскейп картины, в которой объединились звуки войны — стрекот лопастей военной вертушки, взрывы, выстрелы — и поп-музыка: афганизированные ремиксы западных хитов и афган-поп.

«Нет хороших мужчин» — в последнюю очередь памфлет, изобличающий мужчин. Прежде всего это насыщенный деталями эго-документ, почти автобиография: большинство событий, которые выпали на долю Нару, Садат пришлось пережить самой — а вместе с ней и тысячам афганцев, оказавшихся посреди очередной политической бури.