В свежем номере журнала «Искусство кино»: «Джокер», Венецианский фестиваль — 2019, киновселенная Marvel

«Если Бил-стрит могла бы заговорить» — эстетская мелодрама о расизме без обличительного пафоса

«Если Бил-стрит могла бы заговорить», 2018

19 декабря исполняется 40 лет Барри Дженкинсу — режиссеру-афроамериканцу, прогремевшему несколько лет назад, когда его «Лунный свет» получил главный приз Американской киноакадемии. Следующий фильм Дженкинса «Если Бил-стрит могла бы заговорить» в прошлом году удостоился статуэтки за лучшую женскую роль второго плана. Об этой примечательной ленте в номере 3–4 «Искусства кино» за 2019 год размышляет Алексей Анастасьев.

Для начала окинем взглядом место событий.

Век ХХ, Соединенные Штаты Америки.

В 1930-х темнокожие проповедники Уоллес Фард и Элайджа Мухаммед учреждают в Детройте и Чикаго организацию под названием «Нация ислама». Смысл ее идеологии в том, что негры — новая богоизбранная раса и истинное «семя Авраама», призванное уничтожить на всей Земле господство белых. Межрасовые браки и сношения объявляются запретными. Целью провозглашается создание на территории США независимого негритянского государства. «Черные мусульмане» должны отречься от «призрачного христианства» — религии узурпаторов — и полностью изолировать себя от них. Элайджа Мухаммед называет «бледнолицых» не иначе как «бесами» и «голубоглазыми дьяволами». В 1960-х под знаменами «Нации ислама» уже стоят, по разным оценкам, от 500 тысяч до полутора миллионов человек. В 1955-м к организации, между прочим, присоединяется молодой боксер-суперчемпион Кассиус Клей, который изменяет свое имя на Мухаммед Али.

«На самом деле белые люди знают, что уступают черным. Любой, кто изучал биологию и генетику, знает, что белый цвет кожи является рецессивным, а черный — доминантным»,

— усмехается идеолог организации, бывший гангстер Малкольм Икс (свою настоящую фамилию Литтл он отверг как принадлежавшую бывшему рабовладельцу — хозяину его предков). В 1965 году он был убит. Преступление до сих пор не раскрыто.

«Нация ислама» существует по сей день и располагает 130 «храмами-центрами» по всему миру. Ее нынешний руководитель Луис Фаррахан провозглашает:

«Мы считаем, что Америка является не чем иным, как современным Вавилоном, обреченным на гибель за свои грехи».

В 1966 году в Окленде, штат Калифорния, на свет является наиболее радикальное крыло негритянского экстремизма — боевая группа «Черные пантеры». Она объявляет своей задачей активную оборону цветных кварталов против произвола полиции, а в перспективе создание «Черного правительства», которое истребует у властей США многомиллиардные репарации за ущерб, нанесенный расовым угнетением. Именно с подачи этих «революционеров–освободителей гетто» за представителями американских сил правопорядка в черной среде укрепляется нехитрое прозвище — «свиньи». К середине 1970-х в перестрелках между «свиньями» и «пантерами» гибнут десятки человек, сотни бунтарей сидят в тюрьмах, а директор ФБР сообщает, что «Черные пантеры» — «самая серьезная угроза внутренней безопасности США за все время их существования».

Волна яростного межрасового насилия захлестывает страну.

Параллельно развивается, как известно, ненасильственная, «гандистская» форма сопротивления темнокожих.

В 1955 году швея Роза Паркс отказывается уступить белому место в алабамском автобусе. После ее ареста профсоюзы штата (черные в основном) призывают негритянскую общину к тотальному бойкоту городского транспорта. Протестные акции — продолжительностью в общей сложности больше года — возглавляет молодой священник по имени Мартин Лютер Кинг. В 1963 году он ведет более 250 тысяч человек мирным маршем на Вашингтон, где обращается к ним:

«Вы прошли великие испытания и страдания. Некоторые прибыли сюда прямо из тюремных камер. Некоторые прибыли из мест... где на вас обрушились бури преследований и полицейской жестокости... Но в нашем стремлении утолить жажду свободы давайте не станем вкушать из чаши горечи и ненависти...»

В 1968-м Лютер Кинг гибнет от пули, но дело его живет и побеждает.

Вскоре появляется общефедеральный Закон о гражданских правах, запрещающий дискриминацию в сфере торговли, услуг и трудоустройства. Темнокожие дети и молодежь — пусть поначалу и под вооруженной охраной — отправляются учиться в общие с белыми учебные заведения. Закладываются основы пресловутой современной политкорректности, при которой само слово «негр» выводится из употребления.

«Если Бил-стрит могла бы заговорить», 2018

При всем том к 1974 году, когда в печати появляется повесть афроамериканского писателя, оратора, публициста и товарища Лютера Кинга Джеймса Болдуина «Если Бил-стрит могла бы заговорить», ситуация для основной части черного люда Америки продолжает складываться не слишком благоприятно — и морально, и юридически, и чисто экономически.

Ручной неквалифицированный труд, которым традиционно занималось множество цветных, уходит — отсюда рост безработицы, почти втрое, среди темнокожих.

Средний годовой доход афроамериканца составляет едва 40% от дохода белого человека. Типичная афроамериканская семья — по официальной статистике — живет в 20 раз хуже англосаксонской. Афроамериканцы составляют основное население тюрем — 46%!

Согласно отчетам правовых органов:

  • черные совершают в семь–восемь раз больше преступлений, чем белые;
  • около миллиона белых бывают убиты, ограблены, изнасилованы, обокрадены цветными ежегодно;
  • цветные преобладают среди наркодилеров, автоугонщиков, бандитов, неплательщиков алиментов и так далее;
  • две трети из них всегда имеют при себе оружие.

Однако при этом, судя по данным Национального реестра оснований для освобождения, почти половина неправосудных приговоров, по которым осужденные впоследствии реабилитируются, выносится опять-таки афроамериканцам. И они в семь раз чаще оказываются ложно обвинены в убийствах, в 12 раз чаще — в торговле наркотиками…

Доля черных в народе США составляет на сегодня 12,5%. 

Из этих фактов вырисовывается социальная и моральная обстановка, в которой протекает нежная любовная история Тиш и Фонни — Клементины Риверс 19 лет и 22-летнего Алонсо Ханта, «черных Ромео и Джульетты» из Гарлема, разлученных злой и враждебной правовой системой «демократического ада», — главными героями повести Джеймса Болдуина и одноименного фильма режиссера Барри Дженкинса. 

«Читая книгу, я ощущал негодование ее создателя. И кое-что от него мы сохранили, но самые тяжелые куски почли за благо выпустить. Больше всего меня подкупило в тексте то, что негодование это никогда полностью не пожирает и не омрачает гимна любви, семейной и общинной преданности. Если бы мы сделали эту картину в духе: черт возьми! как все ужасно! пропади оно все пропадом! — это не то что испортило, но омрачило бы любовную линию. Беспросветная злость все-таки противна человеческому началу»,

— сказал режиссер–афроамериканец, лауреат «Оскара»-2017 за свою предыдущую картину «Лунный свет», в интервью изданию The Atlantic.

В ярких зелено-золотистых красках экранного повествования яростный протестный пафос болдуиновской повести, где автор после каждого второго пассажа сбивается на хрип проклятий, действительно приглушен. Все — довольно легкие и аккуратные — отступления самого тона и сценария Дженкинса (за каковой он был номинирован на «Оскар» нынешнего года) от повести касаются именно снижения обличительной интонации. Обычно автор картины пускает в дело нехитрый ход: он просто обрубает оригинальный материал на полуфразе, оставляя за кадром горестные и гневные обличительные пассажи.

Джеймс Болдуин (1924–1987) и вправду прославился в основном как разоблачитель дискриминации темнокожих на всех ее этапах и во всех проявлениях. Будучи одновременно черным и геем в Америке 40-х годов, он, естественно, как мало кто другой почувствовал на себе гнет общественных предрассудков. Свою набатную правдоискательскую интонацию этот пасынок баптистского пастора — человека, по его позднейшей характеристике, «сурового и ветхозаветного», — обрел еще в ранней юности, с 14 лет сделавшись «ребенком-проповедником», или «трясуном» (holly roller), какие были весьма популярны в негритянских гетто вроде Гарлема в середине ХХ века. От церкви он отошел очень быстро, но библейский слог и склонность к словесному громоизвержению сохранил на всю жизнь. Болдуин работал где придется — на верфях, в плотницких мастерских (Барри Дженкинс в поисках средств на «Лунный свет» тоже некоторое время плотничал), а в 1948 году в заштатном нью-джерсийском ресторане швырнул стакан с водой в лицо официантке, заявившей ему, что «черномазые не обслуживаются». Последовали, естественно, неприятности с полицией, которую писатель люто ненавидел потом всю жизнь, и наконец пожизненная — лишь с краткими наездами на родину — эмиграция в более толерантную Францию.

Тема «Что значит быть негром в Америке», однако, и там осталась для него главной. Повесть «Если Бил-стрит могла бы заговорить» написана на берегах Сены.

«Если Бил-стрит могла бы заговорить», 2018

Сюжет прост и выдержан в традиции добротного реализма «старой школы». Тиш и Фонни, жители гарлемских трущоб, невинно дружат с детства, они неразлучны в играх и шалостях. К юности их взаимные чувства перерастают в проникновенную, напряженную любовь («мы были как одна плоть и потому никогда не чувствовали стыда в присутствии друг друга»). Они собираются пожениться, но неумолимый внешний мир — мир белого человека, заклятого врага и угнетателя, — бросает Фонни за решетку по ложному обвинению в изнасиловании. Известие о том, что у пары появится ребенок, несчастному приходится выслушать уже сквозь стекло в комнате тюремных свиданий. Следует титаническая борьба за освобождение героя с участием всех родных и близких, которые, однако, наученные горьким опытом поколений своих предков понимают, что дело почти безнадежно. Они с остервенением бьются в глухую стену «закона и порядка гребаной свободной страны», но исход их усилий остается под вопросом. Финал открыт: отец Фонни, Фрэнк, от безысходности кончает с собой. Но для Фонни вроде бы собраны деньги, чтобы его выпустили под залог, а для Тиш «пришли сроки подарить миру новую жизнь».

На этом фоне в голосе юной беременной героини, от чьего лица ведется повествование, постоянно — вольно или невольно — пробиваются громогласная авторская брань и вопли беспросветного отчаяния (часто весьма курьезно — юная необразованная девушка выступает в повести как заправский философ-проповедник и повествует о событиях и диалогах, свидетелем которых заведомо быть не могла):

«У нас, в нашей стране, белые, наверное, только тогда и распаляются, когда слышат, как негры стонут!»; «Я подумала, что если уж торговать собой, то не в здешних местах... До рождения ребенка этим заниматься нельзя, а если к тому времени Фонни не выйдет из тюрьмы, тогда я, может, и попробую»; «Для белого парня он неплох» — характеристика адвоката, приглашенного защищать Алонсо Ханта; «Каждый из них (а число таких людей растет ежечасно) готов на все... и с радостью сядет за решетку, лишь бы вырвать свое потомство из пасти этого демократического ада». «Суки они. Я только в тюряге понял, о чем Малкольм (Малкольм Икс. — А.А.) и его парни говорили. Белый — это сатана. Белый уж точно не человек», — говорит приятель Фонни и Тиш, Дэнни, вышедший из тюрьмы, где тоже сидел по ложному приговору. «Не хочу тебе врать, будто все кончается к лучшему. Иной раз и к худшему бывает. Иной раз так настрадаешься, что унесет тебя в такое место, где уже не будешь страдать. А это хуже всего», — утешает свою дочь героическая и воинственная Шэрон, мать Тиш. «Эти белые, чтоб им, гнидам, кол в задницу вставили, только и хотят, чтобы ты трепыхался из-за денег... Но если мы до сих пор прожили без денег, то и дальше проживем... У кого они есть, права на них не имеют. Они нас обокрали!» — втолковывает отец Тиш отцу Фонни, побуждая того активнее воровать на рабочем месте и толкать ворованное на скупках, чтобы раздобыть средства для «наших детей».

Ничего — или почти ничего — такого в фильме Барри Дженкинса нет. Эту мелодраму с элементами глубинного, «старого доброго» психологизма в духе Диккенса и Тургенева смотреть вполне комфортно и черному, и белому современному зрителю. Тиш (дебютантка Кики Лейн) из валькирии черного сопротивления, из Анджелы Дэвис гарлемского гетто превращается во вполне правдоподобно скромную девушку, юную и наивную, которой ничего в жизни не надо, кроме мужа в целости и благополучии; она простодушно гордится пробуждением женского начала и готовится нести ответственность за ребенка. Никаких мыслей о проституции или о мести «бледнолицым бесам». В образе Фонни (Стефан Джеймс) вместо довольно ходульного рыцаря негритянского и мужского достоинства, вместо сверхположительного безупречного молодого героя перед нами обыкновенный мятущийся парень, у которого «в жизни есть только две вещи — дерево и Тиш» (Алонсо Хант увлеченно занимается деревянной скульптурой). Он «просто» хочет «собрать бабла и свалить из этой вонючей страны» — чтобы где-то там, в неизвестных ему и нереальных, по сути, мирах обрести немудреное счастье. Образ Шэрон Риверс — и у Болдуина самый живой и динамичный — приобретает черты достоверного жертвенного трагизма матери, отчаянно бьющейся за счастье своего ребенка (за исполнение этой роли актрисе Реджине Кинг достался «Оскар» за лучшую женскую роль второго плана). А сцена, где она в пуэрториканской гостинице примеривает на себя разные образы, чтобы в наиболее выгодном свете предстать перед лжесвидетельницей — жертвой предполагаемого насилия Фонни, — единодушно признана критиками лучшей в фильме. 

Встречаются даже подлинно хорошие белые: итальянка — хозяйка продуктовой лавки — своим решительным вмешательством вырывает героя из лап зловещего полисмена, который хочет задержать Фонни, вступившегося за Тиш, когда ту хотел прилюдно облапать какой-то подонок. Обаятельный и добродушный еврей (тоже из избранного народа!) по имени Леви готов сдать влюбленной паре лофт, в то время как никто другой не хочет связываться с цветными («в этой стране так не любят негров, что скорее сдадут жилье прокаженному»). Охотно участвует в игре с переносом воображаемой мебели в новый дом, устроенной Фонни, чтобы развеселить и подбодрить свою невесту. И объясняет свое поведение так:

«Я не хиппи. Я просто сын своей матери...»
«Если Бил-стрит могла бы заговорить», 2018

У Барри Дженкинса есть настоящие стилистические удачи — причем в тех эпизодах, где их трудно добиться, не впадая в катастрофическую патетику (чем грешит Болдуин). Это целомудренная и трогательная сцена первой близости Тиш и Фонни («Тебе нравится, когда мы занимаемся любовью?» — «Я только знаю, что люблю тебя»). Не менее аккуратное выведение за кадр непосредственных ужасов и страданий:

мы не видим в тюремных застенках ни Алонсо Ханта, ни его друга Дэниела, который попал туда по абсурдному обвинению в угоне машины, при том что он и водить-то не умеет. «Худо там, очень худо. Когда туда попадешь, с тобой что угодно могут сделать… То, что я видел, мне будет сниться до конца жизни. Самое страшное: они умеют запугать до смерти. Ты просто не знаешь...» — говорит Дэни, но почему, что именно там «могут сделать», мы можем только догадываться (в повести все описывается подробно). И это правильно. 

Не менее правильно и то, что снимать в 2018 году кино о бесправии и беззащитности черных перед законом с той же абсолютной серьезностью и запальчивостью, с какой писал Болдуин в году 1974-м, — невозможно. Во всяком случае невозможно это делать, если не желаешь создать исторический памятник, а подобного намерения у Барри Дженкинса не просматривается. Он лишь вклеивает — довольно скупо — в ткань картины подлинные работы фотографов Роя де Каравы и Гордона Паркса 60–70-х, снятые в Гарлеме: наркоманы, задержания цветных, малыши на помойках, трущобы, обыски, тюрьмы, исправительные работы.

Поэтому главный вопрос, возникающий по поводу экранизации (почти 50 лет спустя после публикации) повести, мог бы звучать так: становится ли эта история любви абсолютно наднациональной, лишенной всякой специфической связи с общиной, в которой она разворачивается? Могла ли она — по версии Дженкинса — произойти где, когда и с кем угодно, а не только в Гарлеме, не только с «униженными и оскорбленными» черными, не только в типологической ситуации: «безвинный негр посажен за решетку»? Могла ли она точно так же случиться в другом анклаве — с индейцами, латиноамериканцами или какими-нибудь нищими иммигрантами? Ведь отчасти даже сам Болдуин в режиссерской трактовке — голосом за кадром — намекает нам: «Бил-стрит — это улица в Новом Орлеане, где родились мой отец, Луи Армстронг и джаз». Между тем Бил-стрит находится не в Новом Орлеане и даже не в нью-йоркском Гарлеме, а в Мемфисе. К тому же писатель никогда не знал ни своего отца, ни места, где он родился. Выходит, речь и вправду идет о свободном вымысле, который можно поместить в более или менее разные культурные условия?

 Думается, однако, что своеобразие есть, оно очень важно и заключается именно в осознании афроамериканцами себя как избранного народа — в идее, которую так страстно проповедовали радикальные деятели черного возрождения. Именно такая самооценка отвергнутых и гонимых высокомерной европейской цивилизацией, такое понимание своего «биовида» как гонимого, презираемого объекта постоянной безжалостной охоты и привели негров США в ХХ веке в «Новый Иерусалим» особого внутреннего братства и единения. В повести Джеймса Болдуина почти каждый раз при упоминании человека темной расы из уст Тиш звучит формулировка: «черный брат», «черная сестра». И в фильме Дженкинса негритянская община удивительным образом не производит впечатления затравленной и бессильной. Покорным, понурым страданием иных героев Достоевского тут и не пахнет — хотя, казалось бы, у черных нет ни одного козыря, ни одного шанса одолеть злого спрута лицемерной правовой системы, чернокожий люд из трущоб предстает вполне достойным ее противником.

Почему? Дело, если без прикрас, в мощной силе общинного духа, создающего для угнетенных цветных эффективную систему коллективной безопасности. За белыми англосаксами, почти отсутствующими (визуально и содержательно) в картине, — закон, порядок и обычай; за черными — неумолимая, сострадательная, полная внутренней христианской твердости сплоченность.

«Если Бил-стрит могла бы заговорить», 2018

Шэрон Риверс, не сомневаясь ни секунды, на последние собранные с миру по нитке гроши отправляется в Пуэрто-Рико, чтобы уговорить «жертву изнасилования» Викторию Санчес снять обвинения с Фонни, оклеветанного ею по наущению мстительного полисмена Белла. Много ли вы знаете будущих тещ, которые пошли бы на такое ради женихов своих дочерей? 

Сам Алонсо Хант, переспав с Клементиной, тут же является в дом ее родителей и, признавшись, открыто просит руки возлюбленной — и его не проклинают и не гонят, а с распростертыми объятиями принимают в семью.

Двое измученных нуждой отцов — один портовый рабочий, другой портной — не задумываясь идут на риск совершить преступление, чтобы помочь «напортачившим» детям.

Сестра Тиш, Эрнестина, отдав все свои средства, нанимает белого адвоката.

Внебрачный ребенок для всех желанен и становится, по сути, смыслом жизни всех родных. Сцена, где семья Риверс, столкнувшись со злобной и ханжеской реакцией матери Фонни — глупой религиозной фанатички — на известие о беременности Клементины (Болдуин таким образом, очевидно, задним числом выносит приговор отвергнутой им в юности церкви), недоумевает, «как можно так отнестись к собственному внуку», — только подчеркивает дикость и немыслимость такой реакции в мире цветного человека.

Негры Гарлема, негры Нью-Йорка никогда не падают духом, непритворно преданы друг другу, и в этом их сила. Действенность солидарности и взаимопомощи, таким образом, превращается в девиз и краеугольный камень афроамериканизма. Это символ веры и образ жизни темнокожих Нового Света. Их фирменная черта. «В этом мире нам надо заботиться друг о друге», — говорит Джозеф, отец Тиш, своему несостоявшемуся свату Фрэнку. И дела не меняет даже то обстоятельство, что фактически, на уровне сюжета, все их усилия идут прахом, добиться справедливости не удается, Фонни признается в том, чего не совершал, и ждет окончания срока в тюрьме. Черные все равно остаются «на коне». Для пущей убедительности Дженкинс даже позволяет себе придумать иной по сравнению с повестью горячо любимого им Джеймса Болдуина финал: ребенок родился, его назвали в честь отца, он подрос, навещает Фонни в тюрьме и ждет его возвращения домой…

За «цветным занавесом», сотканным из общего бесправия, страдания (сравним этот невидимый занавес с тем, которым Фонни прикрывает грудь Тиш перед первым сексом), за единством, непоколебимой верностью «братьям» и «сестрам» они неуязвимы, и у них есть будущее.

Как показала история, это правда. В 2008 году в Белом доме появился первый черный президент. «Я не сравниваю Фонни или Стефана Джеймса с Бараком Обамой, но часто думаю, как тот, должно быть, злился и негодовал множество раз за время своего правления. Ему пришлось отказаться от стольких черт и убеждений, которые наверняка являлись неотъемлемой частью его самого. Тот же самый путь прошел и наш главный герой», — заметил, между прочим, режиссер после премьеры фильма.

Правда, сменил Обаму у кормила власти другой, белый президент — и сменил не в последнюю очередь на гребне общего недовольства засильем политкорректности и контрдискриминации (в том числе и черных). Но это ли не прекрасное доказательство того, что такие тенденции прижились и неискоренимо проросли в толщу американского общества?

Да, о раздражении перегибами этого процесса часто приходится слышать. Да, по белому социуму отголоски яростной борьбы «цветных за свои права» бьют сплошь и рядом болезненно и несправедливо. Но таков закон природы: одни удары рано или поздно отзываются равносильными (или более сильными) контрударами. И уж точно тут нет никакой вины бесхитростных черных Ромео с Джульеттой, их самоотверженных родственников, а также Джеймса Болдуина и Барри Дженкинса.

Нам, членам общества разобщенного, смятенного и изнывающего от внутренней ненависти, остается только им позавидовать. Как это ни парадоксально.

«Если Бил-стрит могла бы заговорить», 2018
Эта статья опубликована в номере 3/4, 2019

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Safari