«Зеркало»-2016. Все плохо, кроме смерти. «Я, Ольга Хепнарова», реж. Томаш Веинреб, Петр Казда

  • Блоги
  • Евгений Майзель

В конкурсной программе юбилейного кинофестиваля «Зеркало» была показана картина о знаменитой чехословацкой массовой убийце – «Я, Ольга Хепнарова», получившая премию молодых кинокритиков «Голос». По гулким и глухим коридорам жизни главного героя совершил осторожную прогулку Евгений Майзель.


zerkalo logo XМолодым кинокритикам пришлось по вкусу крепкое, уверенное, умное и – в полном соответствии с наблюдениями Льва Толстого за склонностями молодых – традиционное искусство: социалистическое черно-белое ретро «Я, Ольга Хепнарова» режиссеров Томаша Веинреба и Петра Казды о реальной 23-летней гражданке Чехословакии (востребованная в новейшем восточно-европейском кино актриса-красотка Михалина Ольшанская). В 1973 году исторический, печально памятный прототип героини отомстил(а) согражданам за обиды, нанесенные ей в детстве (в фильме этот период отсутствует), отрочестве, юности и молодости, целенаправленно и ни секунды не раскаиваясь постфактум направив свой грузовик на многолюдную автобусную остановку и задавив насмерть восемь незнакомых, случайных человек. Суд приговорил Хепнарову к смертной казни через повешение, приговор был приведен в исполнение, но ввиду экстраординарности преступления, а также вызванного им общественного резонанса, или по иным причинам эта казнь стала последним в истории Чехословакии случаем применения к женщине «высшей меры наказания».

Жизнь протагонистки совпадает с реальной биографией Ольги Хепнаровой во всех основных пунктах, но фильм также насыщен и даже переполнен где-то неизбежными, где-то сознательными художественными домыслами, образующими прибавочную стоимость под названиями «интерпретация», «драматический конфликт», «авторская позиция» и т.п. В этом кроется проблема, не всегда, кажется, осознаваемая авторами, ведь любая подчеркнуто корректная попытка реконструкции (а режиссеры неустанно подчеркивают, что придерживались фактов и только фактов) отчасти блокирует критическое выявление этого самого авторского вклада и отделение его от собственно фактической стороны дела, поскольку судить о том, что происходило в реальности, в том числе психической, а что привнесли Веинреб и Казда, неспециалисту попросту не дано. (К слову, именно этой скрытной ловушки, подстерегающей автора в его претензии на аутентичность, счастливо избегает, введением нескольких «странных» постановочных сцен, Бакур Бакурадзе в «Брате Дэяне».) Поэтому имеет смысл отказаться от всякого сравнения событий фильма с событиями, имевшими место исторически, и выделить несколько узловых моментов в жизни героини, претендующих, согласно картине, служить «точками сборки» ее характера. Попробую перечислить некоторые из таких узлов.

Это болезненное переживание отсутствия личного пространства, бытие в состоянии депривации интимной, частной жизни, и связанное с ним постоянное ощущение несвободы – как дома, так и в социальных медицинских и образовательных заведениях. Это трудный контакт с холодной и категоричной матерью, фактически подстрекающей дочь к самоубийству и трансгрессивному поведению («Для самоубийства, деточка, нужна сильная воля, которой у тебя определенно нет»). Это отец, распускающий руки, но со временем превратившийся в собутыльника и внешнее подобие товарища. Это перманентное ощущение себя уродом, не принятым в общество; здесь же включается классический двойной захват (double bind): непринятие в общество приводит к депрессии, а депрессия с ее угрюмостью и срывами еще более затрудняет принятие. Это затрудненная способность коммуникации с людьми в целом. Это приступы гнева и сцены, по содержанию близкие к описаниям шизофрении (у героини раздвоение личности, она слышит голос своего настоящего отца, которого якобы зовут Отто Винифер). Это склонность видеть и воображать живое неживым, в которой Хепнарова признается так называемому лечащему врачу. Наконец, это осознанная с юных лет гомосексуальность, запретная в социалистической Чехословакии и, возможно, переживаемая самой героиней как перверсия.

zerkalo 2016 ja olga hepnarova 3«Я, Ольга Хепнарова»

Понятно, что такого рода личность представляет собой благодарный, даже слишком, объект для психологических и психоаналитических спекуляций, но, может быть, интереснее и продуктивнее взглянуть на Ольгу и ее жизнь не с точки зрения отклонений от нормы (каковая сама по себе явление в высшей степени проблематичное), а с позиций социальной, согражданской, сочеловеческой, со-экзистенциальной. В этих ракурсах многие акценты придется переставить и окажется, что перед нами чувствительный и травмированный человек так называемого аутического спектра; невинная жертва собственной семьи, казенной дедовщины и бесчеловечного бюрократизма; представитель репрессируемого секс-меньшинства.

«Я, Ольга Хепнарова», трейлер

Для этой линии защиты важно, что Хепнарова не просто изгой, но изгой, осознающий себя изгоем («мое положение в Чехословакии хуже, чем у негров в США, потому что я одинока»). Перед совершением теракта она напишет об этом письмо в редакции газет, а после теракта скажет об этом в заключительной речи на суде. Развязанный ею террор – единственный доступный ей ответ на свое ненормальное положение. Слова о благодарности суду и всем людям звучат почти предвосхищением знаменитой бродской глины («И пока мне рот не забили глиной…»), а речь в целом – апологией Сократа, с той разницей, что Сократ утверждал добро, а Хепнарова – свое представление о справедливости. Не менее точно будет сравнить Хепнарову и с Уильямом Блейком из «Мертвеца», пишущим (чужой) кровью и попутно создающим свою биографию как индивидуальный ответ на предлагаемые жизнью обстоятельства. Разница лишь в литературной традиции и историческом контексте.

Как и в другом восточно-европейском кино о феномене mass-killing в эпоху развитого социализма – польском «Красном пауке», авторы «Хепнаровой» оставляют вопрос о психической вменяемости протагонистки (и, следовательно, о правомерности высшей меры наказания) без ответа, предоставляя его решение зрителю. (Вообще между фактурами персонажей этих двух фильмов много общего: тут и холодные категоричные матери, и безвольные отцы, и ряд других сближений.) Но если присмотреться, несколько публицистических моментов в фильме все же проскальзывают. Так, идеологически центральная сцена – диалог Хепнаровой с адвокатом. После того как Хепнарова последовательно излагает свои взгляды (перед нами своего рода «Федон» от угнетаемого меньшинства и вдобавок одиночки), сухонький спокойный адвокат отвечает ей своей житейской (и глубокой) мудростью, и последнее слово оказывается все-таки за ним. Стоит отметить подчеркнутую и несколько неожиданную неуверенность, с какой героиня в этом диалоге утверждает свою миссию. В этой и некоторых других сценах заметно, что авторы, вольно или невольно, предпочитают бездонности драмы безопасность дидактики. Режиссеры подчеркивают отвратительность смертной казни при помощи панического ужаса, с каким героиня, только что столь невозмутимая, цепляется за жизнь в последние минуты перед казнью, пытаясь с дикими криками вырваться из рук сопровождающего ее конвоя. (Любопытно, что в официальных документах ничего подобного не упомянуто, а воспоминания палача, написавшего о сопротивлении осужденной, вышли много лет спустя и вызвали сомнения у экспертов.) В этой сцене пресловутая авторская позиция вновь превращается из тайной в явную, усиливая гуманистическую энергию картины.

zerkalo 2016 ja olga hepnarova 4«Я, Ольга Хепнарова»

Миловидность Ольшанской, которой камера любуется весь фильм; строгое изящество изливающейся на зрителя черно-белой магии также парадоксальным образом скорей усиливает публицистический регистр и ослабляет драматургический конфликт: в конце концов, выбрать на роль парии всеобщую любимицу и ведущую красавицу региона значит, в числе многого прочего, попытаться превратить сюжет в своего рода гламурную luxury downshifting story.

Как бы то ни было, это история сознательного и принципиального выбора небытия с попутной местью и отправлением туда же подвернувшихся сородичей. Незадолго до ухода смертельно больной Олег Борисов записал в дневнике: «Все хорошо, кроме смерти». Мир Хепнаровой – и реальной, и вымышенной – выглядит зеркально противоположным: для человека в ее обстоятельствах все было плохо. Кроме смерти.

Параутопия. «По ту сторону надежды», режиссер Аки Каурисмяки

№2, февраль

Параутопия. «По ту сторону надежды», режиссер Аки Каурисмяки

Зара Абдуллаева

Из трюма торгового судна вылезает замордованный угольной пылью человек. Вскоре выяснится, что этот черный – сириец. А пока он направляется в общественный туалет, где руки черного работника-невидимки выдают ему полотенце и мыло. Грязный путешественник принимает душ, восстанавливает лицо и сдается полиции Хельсинки в надежде на новую жизнь.

Колонка главного редактора

Чтобы ткань города усложнилась

21.09.2015

В Москве прошел фестиваль современного документального кино о городе и человеке «Центр». Главная идея фестиваля в формировании города как культурного кластера, в котором люди учитывают интересы друг друга. Корреспондент Агентства социальной информации поговорил с одним из членов жюри фестиваля, культурологом и главным редактором журнала «Искусство кино» Даниилом Дондуреем о том, какую роль играют гражданские инициативы в создании культуры города, каких культурных пространств не хватает столице и могут ли москвичи создать собственную городскую культуру.

Новости

XXIII «Окно в Европу» осталось без лучшего фильма

14.08.2015

В Выборге завершился XXIII фестиваль российского кино «Окно в Европу». На церемонии закрытия было вручено порядка трех десятков призов и дипломов в нескольких номинациях, включая четыре конкурсных программы. При этом, ни жюри главного конкурса «Осенние премьеры» под председательством Светланы Проскуриной, ни Гильдия кинокритиков, также оценивающая эту секцию, не смогли выбрать из предложенных картин лучшую и ограничились в первом случае Призом исполнительнице главной роли в одной из картин Ирине Купченко, а во втором - поощрительным дипломом режиссеру-дебютанту Дарье Полторацкой.