«Кинотавр-2021». Дебюты ковидной эпохи. 1920-е: новости из советской древности

Бе(г)лый русский: «Нуучча» — продолжение якутского феномена

«Нуучча» (2021)

После сенсационной победы «Пугала» Дмитрия Давыдова на прошлогоднем «Кинотавре» в конкурсе этого года — «Нуучча», второй фильм Владимира Мункуева, который, впрочем, он сам считает дебютом. Об исторической картине по прозе ссыльного писателя Вацлава Серошевского для нового номера ИК написал Алексей Филиппов.

Сразу ничего хорошего. Супруги Хабджий (Павел Колесов) и Керемес (Ирина Михайлова) хоронят маленького сына. Кулек из шкур ложится на дно могилы, покрывается слоями земли, венчается деревянным крестом. 

Конец XIX века, Якутия. Они вдвоем будто в сердце первозданного мира. Бревенчатый дом-саркофаг на поляне: наполовину достроен, наполовину — теперь — пуст. Рядом озеро, вокруг — насколько хватает глаз — стена хвойного леса. Хабджий затягивает пояс потуже, Керемес лезет в петлю, но тщетно. Попытки шамана запеленговать духов-иччи тоже оканчиваются неудачей. Все пропало: и рыба, и дичь, и потусторонние силы. Остались лишь корова, дом, две детские могилки да надежда, что поможет местный князь (Иннокентий Луковцев). 

Путь к острогу, конечно, через темный лес, а там строительство, коррупция, казаки. Еще и русские присылают ссыльных. Одного такого князь направляет куда подальше, обещая Хабджию дать муки́ — в обмен на му´ки. Так в пересохшем парадизе появился Костя Хрущев (Сергей Гилев), «политический», «ниспровергавший порядок». 

Так же в Якутии оказался и поляк Вацлав Серошевский, чья проза послужила почвой для полутора фильмов Алексея Балабанова («Река» и «Кочегар») и новой картины Владимира Мункуева. Это второй полный метр: в 2017-м режиссер дебютировал криминальной комедией «Чувак». Сочиненная за две недели и сшитая во многом из локальных мемов, она стала народным хитом. Четыре года спустя, уже отучившись в МШК у Алексея Попогребского, Бориса Хлебникова и Дениса Клеблеева, Мункуев снимает совсем иное кино — такое, какое ожидаешь увидеть не в топе якутского бокс-офиса, а на фестивале (фильм действительно участвовал и победил в секции «Восток — Запад» Карловых Вар). Документалист Клеблеев — за камерой, Хлебников — в солидном списке продюсеров (еще две фамилии — Валерий Федорович и Евгений Никишов, реформаторы сериального нарратива), заглавная пара вполне могла бы именоваться Она и Он, ну а третий — лишний: русский, нуучча.

«Нуучча» (2021)

В депеше пресс-релиза Мункуев замечает, что проза Серошевского носит «больше не этнографический взгляд, а художественный», «описывает характеры и конфликты». Камера Клеблеева, напротив, дотошно фиксирует приземистый угрюмый быт и любуется пейзажами, пока герои механически мечутся в колесе не сансары, но безнадеги. Их характеры — мера выпавшего страдания. Здесь, как в почве, строгая иерархия: тайга — территория борьбы. Дикарка Керемес, доставшаяся Хабджию, как и дом, за службу господам в городе, даже умереть не может без воли супруга. Сам он лесной ходок с ружьем, с которого жители острога берут за каждый стук в хозяйскую дверь понюшку табака. Князь зажат между интересами общины и казацким сапогом. Костя Хрущев — чужак чужаком — все равно чувствует себя человеком первого сорта, а его нескладные попытки помочь оперативно перерастают в зверское доминирование, увенчанное народной песней «О Ланцове» — вятском Робин Гуде.

Костя вообще музыкальный: курит трубку причмокивая, косит траву как будто под бит, в совсем темные времена достает из узелка музыкальную шкатулку. Посреди заколдованного дикого леса, на фоне водоема, затянутого ряской, раздается вступление из «Лебединого озера» Петра Чайковского. Его же использовал Гарри Бардин в «Гадком утенке» (2010), подсветив оскал ксенофобии в предтече оруэлловского «Скотного двора». Однако ни заря революции, ни таяние якутской самости, ни злой гений чужака здесь не существенны. Недаром фильм заканчивается чередой пейзажей, словно душа облетает свои владения.

«Нуучча» (2021)

«Нуучча» — слово-ключ с расплывчатой этимологией, которое позволяет увидеть фильм с позиций невозмутимой территории. Произошедшее то ли от эвенкийского «пугало», «страшный человек», то ли от тунгусского «леший», а то и вовсе доставшееся покорителям «края света» вслед за китайцами, тоже носившими одежды из ткани, а не из меха, «нуучча» описывает универсального чужака. С других земель, из других миров. Но камера в фильме не передает взгляд Керемес и Хабджия, не экзотизирует острог и окрестности глазами Кости, а наблюдает пирамиду людского насилия, регулярно припадает к земле, где все, понятно, будем. Для лесов и озер, зверей и рыб, иччи и дыхания ветров все здесь — нуучча. Как пришли, так и уйдут. 

И вот уже смерть ребенка в начале не жестокая реалия, а акт возвращения во всеобщее ничто. Все умрут — оно останется. Будет наблюдать за дымком трубки, подставлять ветви петле, слушать песни на непонятном языке, дрожать под беспомощными копытами местных властей. 

Вторая смерть в фильме — со всеми почестями. Маму князя хоронят заживо, напевая о славных временах, когда счастливые тунгусы еще не познали дыхания чужаков, темных сил. Хорошо тогда — когда нас нет. Хотели как лучше, а получилось — как всегда. 

«Нуучча» написан общими словами — в субтитрах былинная патетика, но, если поверять их не человеком, а аршином, все встает на свои места. И тропинка, и лесок, в поле каждый — колосок.

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Safari