Квентин Тарантино и «Однажды в… Голливуде», Канны-2019 и финал «Игры престолов» — в свежем номере журнала «Искусство кино»

Инна Кушнарева рассказывает о «Черном лебеде» — легендарном фильме Даррена Аронофски

«Черный лебедь», 2010

Даррен Аронофски — американский режиссер, чья любовь снимать патетичные картины о смысле всего сущего одних завораживает, других раздражает. Публикуем текст Инны Кушнаревой из февральского номера «Искусства кино» за 2011 год, где она рассказывает про его картину «Черный лебедь». В этой истории про танец и сексуальность отлично просматривается склонность режиссера работать на стыке пошлого и великого.

Поклонники «Черного лебедя» любят повторять, что это фильм не о балете и что балетным лучше со своими оценками в кино не соваться. Но достаточно прийти в кинозал и посмотреть фильм с «простым» зрителем, как станет понятно, что это не так. «Черный лебедь» — фильм о балете, искусстве для такого зрителя чужеродном и странном. Ощущается, как тоскливо вздыхает зал при виде первого кадра с балериной, танцующей лебедя. Зритель, конечно, шел в зал с надеждой, что фильм не о балете, и Аронофски в итоге его не обманет, потому что и сам этому искусству чужд, но эта чуждость — особая.

Чужак в каком-то искусстве — не так уж и плохо. В конце концов, была же революция Regieoper, режиссерской оперы, когда, среди прочего, звали ставить режиссеров со стороны, из других видов искусства, никак с оперой не связанных, чтобы перевернуть, перелопатить устаревшие приемы и трактовки, привлечь публику, захватить внимание. Потом, конечно, сложился и закостенел свой собственный лексикон постановочных клише. И теперь в этом диалектическом водовороте уже потребуется чужак чужака, чтобы встряхнуть систему. В балете дело обстоит сложнее: там постановщик все-таки должен происходить изнутри. Что же до «Черного лебедя», то в театральных анналах точно была одна такая постановка «Лебединого озера», напоминающая общую канву картины Аронофски (возможно, специалисты назовут еще). В спектакле Хайнца Шперли в «Дойче Опер ам Райн» в качестве обрамления к сюжету тоже добавлены отношения в балетной труппе: премьер Зигфрид любит молодую балерину, танцующую Одетту, в роли злого гения Ротбарта — постановщик, понуждающий ее отказаться от любви ради искусства. Зигфрид, чтобы заставить героиню ревновать, приударяет за примой, танцующей Одиллию, но не может вернуть расположение Одетты, которая полностью отдалась во власть хореографа. Очень узнаваемо.

Чужак — это хорошо, только он должен быть настоящим чужаком, а не случайно забежавшим с улицы обывателем, и проблема Аронофски в «Черном лебеде» именно в колебании между двумя этими позициями. Почти две трети фильма он строит на самом вульгарном фрейдизме. Если это такое герметичное искусство, что-то там должно быть нечисто и наверняка не обошлось без психопатологии. И точно, диагноз главной героини Нины Сейерс (Натали Портман) — фригидность. Иначе зачем городить весь этот огород, когда можно и так в постель лечь. Или бухнуть, или колесами закинуться. Да мало ли чего еще можно, лишь бы не все эти турусы на пуантах. Фригидная, вот и умничает. Было бы все в порядке с сексом, на кой весь этот балет? И тут же услужливо подворачивается Лили (Мила Кунис), которая, хоть и с ошибками, но вон как ловко пляшет, все потому что в простоте.

«Черный лебедь», 2010

Противоположностью такого кухонного дионисийства, конечно же, будет сексуально-ущербный аполлонизм Нины. Собственно, Лили и нужна для того, чтобы обычному зрителю было уютно на горних вершинах высокой культуры, чтобы было за что зацепиться и с кем идентифицироваться. Для этого в фильме предусмотрена эскапада в «нормальную» жизнь — сцена в баре, выпивка, колеса, реальные пацаны, ни разу в жизни не побывавшие в балете (а перед этим разговоры в гримерке о том, что на балет никто не ходит). Потому что в зале сидят нормальные люди, такие же, как те два чувака в баре. Показательна реакция обеих героинь в этой сцене. Лили умеет установить дистанцию, не снисходя до объяснений и отгородившись фразой об искусстве не для всех. А Нина, как маленькие балерины из советского фильма про хореографическое училище «Я вас любил» (1967), с готовностью вызывается достать мальчикам контрамарки. Беда не в том, что Аронофски не любит и не сочувствует своей героине, — сочувствует, просто видит в ней малахольную. Интересно, почему не бывает фригидных рестлеров или асексуальных боксеров?

В этой ипостаси «Черныого лебедя» можно рассматривать как трагедию фригидности в гиперсексуализированном мире, каковым в сознании обывателя выступает мир искусства, тем более балета. Это даже неплохой поворот: если все роли получают через постель и побеждает в этом сексуальном отборе самый искусный любовник/любовница, то куда деваться Нине, неумелой и нетронутой всеобщей вакханалией, которая и мастурбацией занимается только по указке? Жизнь настолько сексуализирована, что в метро не проехать — напротив непременно будет сидеть пенсионер-эротоман. Героиню как будто отовсюду понуждают к наслаждению, всем окружающим ее наслаждение небезразлично, ей самой повсюду мерещатся призывы. Есть от чего сойти с ума. Про гиперсексуальность современности, делающей жизнь невыносимой, уже было — в «Элементарных частицах» Уэльбека хотя бы, но можно и еще, потому что культура такой критики, скорее, стыдится: ей надо генерировать знаки здоровья и витальности.

Сам факт того, что «Черному лебедю» хочется предъявлять претензии, а не просто от него отмахнуться, о чем-то говорит. Потому что, как ни странно, с показом балета у Аронофски получилось. И кажется, чисто техническое ограничение, связанное с тем, что вместо Натали на средних и дальних планах должна была быть дублерша, профессиональная балерина, и даже ноги и пуанты должны быть от нее, работало на режиссера. В фильме нет целостного, органичного танца, он рассыпается на фрагменты, как распадается тело героини. И есть моменты настоящего остранения — Нина всегда как будто не ожидает, что рядом с ней окажется партнер, и пугается его, как маньяка в хорроре. В конце концов, в «Лебедином» хоррор заложен в самой музыке. Аронофски и его композитору Клинту Мэнселлу за счет соединения Чайковского с насыщенным, гиперболизированном закадровым аудиопространством удалось совладать с этой музыкой гораздо лучше, чем Ксавье Бовуа в «О людях и богах» (странным образом «Лебединое озеро» оказалось в прошлом году востребовано дважды).

«Черный лебедь», 2010

Одержимость пуантами в фильме как будто отсылает к истокам пресловутого китайского бинтования ног женщинам. Но все же остается ощущение, что Аронофски не хватило собственной физиологичности балета, и потому героине все время приходится с гипертрофированным треском стричь ногти и сдирать кожу для компенсации недостатка body horrorБоди-хоррор — поджанр хоррора, для которого характерна фиксация на теле и его мутациях, характерный пример — «Муха» Дэвида Кроненберга, вытекающего непосредственно из профессии.

Но вот в последней трети фильма Аронофски включает «кинематограф истерии» и переходит на позиции настоящего деконструктора. На интерпелляциюВ переводе с латинского — протестЛероя (Венсан Кассель), требующую от нее стать соблазнительной во вполне нормализующем смысле — как Лили, — Нина отвечает чисто психотическим демаршем. Блок писал, что там, где у Гейне было «при виде нее у меня кишки переворачиваются в брюхе», Фет переводил «друг мой преле-е-сти полна»«Как из пены вод рожденная», 1859. От Нины требуют быть «полной прелестей», а у нее в ответ со скрипом вытягивается шея, колени прогибаются назад, а сквозь кожу лезут даже не перья, а черные колючки.

Лерой кричит Нине про «трансцендентность»Философский термин, описывающий то, что не может быть основано на опыте (это слово удивительно резонирует в зале мультиплекса), и она трансцендируетВыходит за пределы объективной реальности. Или из погруженности сознания в обычную жизнь — в Чужого, в настоящего лебедя, а не в репрезентацию. В мощную злую птицу, в образе которой Зевс изнасиловал Леду. Ей бы танцевать у Мэтью БорнаАнглийский хореограф, основатель танцевальной труппы Adventures in Motion Pictures вместе с его мускулистыми «мужскими лебедями». А вместе с Ниной трансцендирует фильм — в треш, в низкий жанр. И это, на самом деле, очень точно, потому что куда еще может трансцендировать заведомо высокое искусство, каковым является балет, — именно туда, в треш, чтобы обозначить саму способность к преодолению, иначе за всеми постановочными стереотипами ее уже больше не разглядеть.

«Черный лебедь», 2010

Высокое, представленное непосредственно, напрямую, больше не работает, превращается в нелепое и комическое, в маразм и в нафталин, в «друг мой пре-е-лести полна!». На высокое можно только указать, намекнуть, диалектически обозначив его через абсолютную противоположность.

И все-таки «Эмма Бовари — это я», и Даррен Аронофски и сам, как Нина Сейерс, — не может раскрепоститься и отпустить свою героиню. В финале ему все равно нужен последний завиток: Нина, вернувшись из своего зооморфного делирия, умирает с патетической фразой на устах: «Я постигла совершенство».

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Safari