Квентин Тарантино и «Однажды в… Голливуде», Канны-2019 и финал «Игры престолов» — в свежем номере журнала «Искусство кино»

Глава из книги «Назови меня своим именем», по которой снимут сиквел фильма с Шаламе и Хаммером

«Зови меня своим именем» (2017)

В феврале в книжные магазины поступит бумажная версия романа Андре Асимана «Назови меня своим именем», впервые в официальном русском переводе (доступен предзаказ). Уже сейчас ее можно прочитать в сервисе Bookmate. Режиссер Лука Гуаданьино, который снял экранизацию этого романа, неоднократно заявлял, что планирует также сделать сиквел фильма, используя как первоисточник последнюю главу романа, где герои снова встречаются после долгой разлуки. Оба исполнителя главных ролей, Тимоти Шаламе и Арми Хаммер, согласны снова сыграть возлюбленных Элио и Оливера. «Искусство кино» публикует отрывок из последней главы.

Однажды летом, пока я был в Америке, спустя девять лет после его последнего письма, мне позвонили родители.

— Никогда не угадаешь, кто приехал к нам на два дня! Он поселился в твоей бывшей спальне и стоит сейчас прямо передо мной...

Конечно, я догадался, но сделал вид, что не знаю.

— Одно то, что ты притворяешься, уже о многом говорит, — прежде чем попрощаться, усмехнулся отец.

Потом родители стали шутливо спорить, кто отдаст свою трубку Оливеру, и, наконец, прозвучал его голос.

— Элио, — произнес он сквозь шум голосов моих родителей и детский смех.

Никто не произносил мое имя так, как он.

— Элио, — ответил я, не только возвещая, что я у телефона, но и напоминая о нашей старой игре и показывая: я ничего не забыл.

— Это Оливер, — сказал он.

Он — забыл.

— Мне показали твои фотографии, — продолжил он. — Ты совсем не изменился.

Он стал рассказывать о двух своих сыновьях, которые прямо сейчас играют в гостиной с моей матерью, одному шесть, другому — восемь. Я непременно должен познакомиться с его женой, он так счастлив снова быть в этом доме, я и представить себе не могу... Это самое красивое место на земле, — сказал я, намекая, что счастлив он именно поэтому. Ты не представляешь, как я счастлив снова быть здесь. На линии пошли помехи; он передал трубку обратно моей матери, и я услышал, как она чтото ласково ему говорит.

Ma s’è tutto commosso, он очень взволнован, — наконец cообщила она мне.

— Жаль, я не могу быть сейчас с вами, — ответил я, охваченный волнением из-за того, о ком почти уже позабыл. Время делает нас сентиментальными. Возможно, именно время и заставляет нас страдать.


Четыре года спустя, проезжая мимо университетского городка, где работал Оливер, я вдруг решил с ним встретиться. Я пришел на его лекцию и после звонка, пока он убирал учебники и складывал бумаги в папку, подошел к нему. Я не хотел заставлять его гадать, кто я, но и облегчать задачу тоже не собирался. К нему обратился студент с вопросом, и я стал дожидаться своей очереди. Вскоре студент ушел.

— Ты, скорее всего, не помнишь меня, — начал я, пока он, слегка сощурившись, пытался вспомнить, откуда меня знает. Он задумался, точно испугавшись, что мы с ним встречались при обстоятельствах, которые напрочь вылетели у него из головы, а потом натянул на лицо неловкую, кривоватую улыбку и посмотрел на меня — осторожно, слегка насмешливо и как бы вопросительно, видимо, репетируя в уме что-то вроде «боюсь, вы приняли меня за кого-то другого»... Но тут же замер.

— Боже мой, Элио!

Он сказал, что его сбила с толку моя борода. Он обнял меня и потрепал по заросшему лицу, словно я был даже младше, чем в то далекое лето. Обнял меня так, как не смог обнять в тот вечер, когда зашел в мою комнату и сообщил, что женится.

— Сколько же лет прошло?

— Пятнадцать. Я сосчитал по дороге сюда, — сказал я. Затем добавил: — Вообще-то это неправда. Я помнил всегда. — И правда, пятнадцать. Только посмотри на себя! — и тут же продолжил: — Слушай, поехали ко мне: выпьем, поужинаем, сегодня — прямо сейчас. Познакомишься с моей женой, моими мальчишками. Пожалуйста, пожалуйста, прошу.

— Я бы с радостью...

— Дай только занесу кое-что к себе в кабинет — и можем идти! Прогуляемся до парковки, там очень красиво.

— Ты не понимаешь. Я бы с радостью. Но не могу.

«Не могу» означало, конечно, не то, что я занят вечером, а то, что у меня не хватит духу. Он посмотрел на меня, продолжая складывать бумаги в кожаный портфель.

— Ты так и не простил меня, да?

— Простил? Мне нечего было прощать. Если уж на то пошло — я благодарен тебе. За все. Я помню только хорошее.

Я слышал такое в кино. Там это звучало убедительно. — Тогда в чем дело? — спросил он.

Мы вышли из аудитории на улицу, где долгий, томный, осенний закат Восточного побережья окрашивал близлежащие холмы сияющими оранжевыми красками.

И как теперь объяснить ему — и самому себе, — почему я отказался пойти к нему домой и познакомиться с его семьей, хотя всей душой желал это сделать? Жена Оливера. Сыновья Оливера. Домашние животные Оливера. Кабинет, стол, книги, мир, жизнь Оливера. Чего я опасался?.. Объятие, рукопожатие, формальные любезности и в конце — неизбежное «Давай!»?

Сама возможность встретиться с его семьей внезапно встревожила меня: слишком неожиданно, слишком резко, слишком по-настоящему, а я — совсем не готов. У меня ушли годы на то, чтобы оставить его — своего давнего любовника — в невозвратном прошлом; я отложил его до лучших времен и, словно охотничий трофей из моих фантазий, набил воспоминаниями и нафталиновыми шариками. Время от времени я отряхивал его от пыли и снова возвращал на каминную полку. Он больше не был частью жизни, частью мира. Однако теперь мне предстояло не только осознать, что наши пути необратимо разошлись, но и вновь перенести тяжелую потерю; потерю, о которой несложно размышлять, но взглянуть ей в лицо — невыносимо. Подобным образом тревожит сердце ностальгия — когда ты давно перестал думать о том, что потерял и что, возможно, никогда и не было тебе дорого.

Или, быть может, я просто ревновал его — к семье, к жизни, которую он сам для себя создал, и всему тому, что не было доступно мне и о существовании чего я даже не догадывался? Ревновал ко всем его желаниям; ко всему, чего он хотел; всему, что когда-то любил и потерял и что глубоко его ранило, хотя не имел об этом ни малейшего понятия, потому как не присутствовал в его жизни. Меня не было рядом, когда рождались его желания, не было, когда рушились мечты.

Или все гораздо проще? Я приехал, чтобы выяснить: живы ли чувства и осталось ли что-нибудь в моем сердце?.. Беда лишь в том, что я не хотел этого — не хотел никаких чувств.

«Зови меня своим именем» (2017)

Все эти годы, вспоминая о нем, я каждый раз думал либо о Б., либо о наших последних днях в Риме; эти мысли неизбежно вели к двум воспоминаниям: к моим страданиям на балконе нашего дома и к Виа Санта-Мария-дель-Анима, где он прижал меня к древней стене и принялся целовать, а я обвил его ногу своей. Каждый раз, возвращаясь в Рим, я отправляюсь на то самое место. Все случившееся там до сих пор живо и свежо, и кажется, словно здесь, под старинной мостовой, пульсирует сердце, украденное из рассказа ПоРечь идет о рассказе Эдгара По «Сердце-обличитель», напоминая мне: тут я познакомился с истинной жизнью, которой был лишен.

Я никогда не мог представить его в Новой Англии. Какое-то время я даже жил там, и нас разделяло не более восьмидесяти километров, однако в моем воображении он был все еще где-то в Италии, далекий и призрачный. Места, где он жил, тоже казались мне ненастоящими, и когда я пытался их представить, они лишь ускользали от меня — такие же далекие и призрачные, как и он. Но теперь оказалось, что живы и реальны не только города Новой Англии, но и он — тоже. Несколько лет назад я бы, не раздумывая, набросился на него — не важно, женат он или нет, — если, конечно, вдруг сам не оказался бы призраком.

Но, может, у меня была гораздо более приземленная цель? Объявиться в надежде, что он одинок, ждет меня и жаждет, чтобы я забрал его обратно в Б.? И мы оба, словно подключенные к одному и тому же дыхательному аппарату, ждем встречи — ждем, когда сможем наконец вернуться к мемориалу погибшим на Пьяве.

А потом я вдруг выпалил:

— Если честно, встретившись с твоей семьей, я предпочел бы ничего не чувствовать. Но не уверен, что смогу. — Повисла напряженная тишина. Затем я добавил: — Возможно, чувства еще не прошли.

Говорил ли я правду? Или болезненное и довольно неловкое положение, в котором мы оказались, вынудило меня произнести то, в чем я не признавался даже самому себе, — и оттого я не мог утверждать, что это правда?

— Думаю, они никогда не проходили, — сказал я.

— Итак, — произнес Оливер. Это слово превосходно подытожило мои сомнения. Правда, возможно, он имел в виду вопросительное «итак?», означающее его недоумение — мол, что такого удивительного в том, что кто-то мечтает о нем столько лет?

— Итак, — повторил я, как будто мы обсуждали капризы и страдания какой-то своенравной третьей стороны, которой внезапно оказался я сам.

— Итак — поэтому ты не можешь зайти к нам выпить? — Итак — поэтому я не могу зайти к вам выпить.

— Ну ты и дурачок!

Я совсем забыл об этом его словечке.

Мы дошли до его кабинета. Он представил меня нескольким коллегам, оказавшимся на кафедре, и я был несколько удивлен его широкими познаниями в области моей карьеры. Он был в курсе всего — даже самых незначительных подробностей, некоторые из которых мог узнать лишь хорошенько покопавшись в интернете. Это меня тронуло. Я думал, он напрочь обо мне позабыл.

— Я хочу тебе кое-что показать, — сказал он.

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Safari