В день рождения Михаила Синаевича Богина (режиссеру исполнилось 90 лет) в ЦИКЛЕ состоялся показ его короткометражной работы «Частная жизнь». Фильм, снятый постановщиком в Нью-Йорке, рассказывает историю двух пожилых немецких эмигрантов, мужчины и женщины, которые коротают дни за чаепитиями в ее квартире и чтением его мемуаров. После показа этой редкой картины Богин рассказал зрителям не только об истории ее создания, но и о перипетиях собственной судьбы, в которую уместились учеба у Григория Рошаля, международный успех, цензура, дружба с Антониони и Бродским, жизнь на чужбине. С любезного разрешения площадки публикуем фрагменты этого доверительного монолога. Полная запись встречи будет вскоре опубликована в ЦИКЛе.
Вот в зале сидит мой коллега и брат (кивает на Наума Клеймана), с которым мы вместе поступали в 1956 году. Я попал в мастерскую к Рошалю и теперь могу признаться: был невеждой, неучем. А Григорий Львович был крайне образован и смекалист. Он сразу повез нас в Белые столбы, чтобы показать «Детей райка» Марселя Карне. Чтобы эти дикари поняли, на что вообще способно кино!
Мог отвести в Парк Горького, накормить там и раздать задания на наблюдательность. Один идет в милицию, другой в поликлинику, третий в ЗАГС. Смотрим на людей, впитываем их психологию и психофизику, записываем в блокнотик. Это было большой школой.
У нас были потертые пиджаки, истрепанные брюки. О джинсах мы знали только по вестернам Джона Форда. Но кино все заслоняло. Мы им жили, презирая быт и удобства, помогая друг другу.
Уже позже я готовился снимать короткометражный фильм «Двое». О студенте консерватории, который влюбляется в глухонемую девушку. В Госкино заявку завернули: как вы, мол, нас показываете на международной сцене? Разве могут быть, дескать, глухонемые в Советском Союзе? Начался маразм. И Рошаль, и Сергей Герасимов писали рекомендательные письма, но ничего не помогало.
И вот я на авось заявился на рижскую киностудию. Денег не было, одна пара обуви, бритье на вокзале. Прихожу к кабинету директора, говорю секретарше: «Можно ли попросить почитать сценарий? Тут 19 страниц и рекомендация от Герасимова». К моему удивлению, директор меня принял, при мне прочитал сценарий, сказал: «Мы это сделаем!» Поверите или нет, — я приехал в тот день, когда он вступил в должность. На день раньше — и не было бы фильма.
Это потом картину показывали на Московском кинофестивале и даже в Кремлевском дворце. Это потом она понравилась итальянской делегации и мы сдружились с Микеланджело Антониони и Валерио Дзурлини. Но ничего из этого могло бы и не быть…
Я решил эмигрировать, когда на стрессе от съемок фильма «Ищу человека»[подробнее об этом можно будет узнать в будущей видеопубликации разговора на площадках ЦИКЛА — прим. ИК] начал страдать от астмы и шагать по госпиталям. Меня подлечивали, а я сам, уставший от кабальных условий съемок, решил завязать с кино и уехать. На полпути в Штаты оказался в Италии, где морской воздух поправил мои дела со здоровьем.
Довольно надолго я со своей тогдашней подругой застрял в Риме. Она приехала повидать мать, между нами вспыхнули чувства и мы там расписались. Но она не прошла клиринг[процедура проверки иностранных граждан перед прибытием в США — прим. ИК]. Вот мы и маялись. Ко мне пришел человек из госдепартамента, предложил выбрать любую англоязычную страну, от Канады до Новой Зеландии. Но в Америку путь был заказан.
Тогда я уехал один, чтобы уже на месте выбить ей разрешение туда попасть. Получилось, она приехала, у нас родился сын. А чувства померкли: мы разошлись и ребенок остался со мной.
Дальше была тяжелая жизнь. Работал на ювелирной фабрике. Работал сторожем. Работал в Южном Бронксе, который напоминал о Сталинграде: повсюду обломки, под ногами битое стекло, полиция объезжает район. Чернокожие поджидали прямо на выходе из метро, встречали десятками пар блестящих глаз. Я тогда был в отчаянии, думал: «И пусть пырнут, хуже быть не может». Но расступались.
Доходил до рабочего места, где сменщик передавал мне на поруки двух овчарок. Читаю книгу в сторожке, а за спиной — роскошные автомобили, готовящиеся под пресс. Я между ними, помню, бродил, находил в бардачках любовные записки.
Думал, что сам стал как эти автомобили. Только под пресс гожусь.
Ко мне пришли студенты, принесли историю пожилого человека, читающего воспоминания о своей жизни пожилой женщине. Мы с продюсером уже знали этих двоих актеров, которые сыграли главные роли. Они были парой, жили по соседству. Интересные люди, бежали из Германии. Она была известной актрисой в Берлине. Даже получила роль в пьесе «Жанна Д’Арк», но сыграть там не успела. Ее муж Вольфганг был более приспособлен к жизни, снимался у больших авторов вроде Анатоля Литвака, Эдварда Дмитрика, Михаэля Кельмана и так далее. У них была хорошая квартира в районе Центрального парка, они жили полной жизнью.
Несмотря на то, что мои предыдущие попытки снять фильм, одна за другой терпели неудачи, мне удалось воспользоваться скромным бюджетом и преодолеть голливудскую опалу. Мы многое сняли на улицах, ловили в кадр людей, танцующих на улице в Центральном парке. Мне казалось важным подчеркнуть, что герои оказываются волею судеб частью многоголосицы. Под деревьями танцуют евреи, арабы, французы, русские. Словом, новые американцы.
После съемок произошло кое-что совсем неожиданное. В финале, как вы могли видеть, пожилой мужчина уезжает в Огайо, в дом престарелых, поближе к сыну. А героиня остается одна в своей тоске и в своих воспоминаниях. Жизнь некоторым образом повторила этот сюжет.
Лотте и Вольфганг поехали в Германию на какой-то званый вечер, где должны были показать наш фильм. У меня на поездку не хватило денег. В Берлине Вольфганг попал в больницу. И влюбился в молоденькую медсестру. Уж не знаю как, но та вышла за него замуж. А Лотте вернулась в Нью-Йорк. И умерла от тоски.
В Америке я дружил с Довлатовым, с Мишей Барышниковым. В особенности, конечно, с Бродским. Помню, что когда я только получал работу, Иосиф уже работал в колледже для девушек. А мне хотелось непременно угостить его армянским хашем, супом с говяжьими ногами, который варится всю ночь. Мы тогда были в Массачусетсе, там запрещено было продавать потроха. И мне пришлось ехать в Нью-Йорк, чтобы угостить потом Бродского.
Но первое наше знакомство было заочным. Когда я снимал фильм «О любви», мы искали для героини Виктории Федоровой бедное коммунальное жилье. И кто-то из ассистентов в марте 1970-го повел меня в знаменитые впоследствии «Полторы комнаты». На внутренней стороне двери висел плакат, на котором по-английски было написано: «Осторожно, сексуальный маньяк!» В нынешнем музее этого нет, а тогда я пришел в полный восторг.
Вообще, Бродский был невероятно аррогантным. Помню, одна моя подруга оказалась в компании со мной и Иосифом, а он ее спрашивает: «Подскажите, я забыл, я спал с вами?» Ответом ему было: «Если бы спали — не забыли бы!»
Сперва Бродский ерничал, поддевал меня. «Что, Мишенька, все о кино своем думаете?» — и хихикал. А потом стал невероятно нежным. Писал рекомендации для моего сына, когда тот готовился к колледжу.
Когда Иосифа не стало, я почувствовал, что опустел.
Между концом 1970-х и концом 2000-х я снял еще один полнометражный фильм. О Московском еврейском театре «Шалом», где худруком был Александр Левенбук.
Собрал деньги в Америке, разослал разным еврейским деятелям письма о том, что в России сейчас переходный период, а этот театр здравствует и принимает зрителей. Мне дали добро. Сразу пригласил на картину Рерберга.
Для фильма я экранизировал новеллу Исаака Башевиса-Зингера, где снимались Евгений Евстигнеев и Маргарита Терехова. С последней случилась комичная ситуация. Я на сутки арендовал вагон на Рижском вокзале, где с 8 утра до 12 ночи должна была сниматься Маргарита. Но забыл, что мы не в Америке, где нельзя напрямую спрашивать других о заработке. И Рерберг проболтался Тереховой о своем гонораре. Он получил больше, чем она, и Маргарита демонстративно явилась на площадку только к 14 часам. И в процессе неоднократно подчеркивала свое недовольство.
Вообще, на съемках было много сложностей. Хроникальные записи спектаклей были не в лучшем состоянии. Мне приходилось преодолевать себя, встречаясь с участниками общества «Память». Но я и их снял. Несмотря на любые производственные проблемы, работа Рерберга была, как всегда, умопомрачительна.
Почему же фильм теперь негде посмотреть? Копия 16 мм пропала из сейфа фонда, с которым мы делали картину. Ее ни разу не показывали ни в России, ни в Америке. Ни одна еврейская организация им не заинтересовалась. Насколько мне известно, одна видеокопия фильма хранится где-то в Амстердаме. Дай бог она найдется. И я или кто-то после меня познакомит ее со зрителями.
К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:
Google Chrome Firefox Safari