В сети недавно появился фильм Родриго Сорогойена «Любовь моя». Артемий Пятаков рассказывает о картине — участнице конкурса Каннского кинофестиваля 2026 года, претендовавшей на «Золотую пальмовую ветвь».
Днем в кафе встречаются двое. Он — Эстебан Мартинес (Хавьер Бардем), именитый режиссер и обладатель «Оскара», готовящийся к съемкам нового фильма. Она — Эмилия (Виктория Луэнго), несостоявшаяся актриса, которая нынче работает в баре. Перед ним стоит минеральная вода с лимоном, она же заказывает бокал пива, а затем и бутылку вина. Во вступительном диалоге он упоминает жену и детей, говорит о том, какое важное место в его жизни занимает семья. Она рассказывает, что не состоит в отношениях и находит утешение в жизни с подругой.
Встреча этих двух непохожих друг на друга людей неслучайна: отец, долгие годы не общавшийся с дочерью, решает наладить отношения и предлагает ей главную роль в своем фильме. Так начинается фильм «Любовь моя», новая работа Родриго Сорогойена.
В фильмографии испанского режиссера, мастера психологических и остросоциальных триллеров, это, вероятно, первая картина, настолько подробно исследующая хрупкость человеческих связей и семейных уз. Сам автор подчеркивает, что его фильм — не просто упражнение в жанре: он хотел исследовать роль мужчины в семье и обществе, вопросы вины, умение признавать ошибки и отвечать за боль, причиненную близким. Несмотря на деликатность темы и непривычный для Сорогойена жанр, фильм сохраняет тревожную ноту, характерную для творчества режиссера. Напряжение здесь рождается из обыденных обстоятельств.
В сцене первой встречи камера снимает героев Бардема и Луэнго из-за спин, с некоторой дистанции, и между оператором и героями время от времени проходят случайные посетители кафе. Зритель становится невольным свидетелем глубоко личного разговора, подслушивать который вроде как неприлично, и эта случайная причастность задает всей сцене дискомфортный тон. Сорогойен работал с актерами строго индивидуально: просил их не смотреть друг на друга до начала дубля и не обсуждать, как они будут играть. Расчет был на то, чтобы оживить диалог и сделать его максимально некомфортным. Физически героев разделяет лишь столик, а эмоционально между ними — пропасть. Слово за словом паузы в диалоге становятся длиннее, а неловкий small talk отец переводит на тему совместной работы над фильмом. На этой территории Эстебан чувствует себя свободнее, а его дочь — наоборот: нервозность на лице актрисы проступает все отчетливее. Если поначалу ее героиня находила силы смотреть отцу в глаза, то теперь все чаще избегает прямого взгляда.
Последнее, о чем она могла подумать, соглашаясь на эту встречу, — это предложение главной роли в новом фильме отца. Скорее, она рассчитывала получить внятное объяснение причин его отсутствия в ее жизни. Очевидно, не в честь полученного предложения Эмилия заказывает бутылку вина и наскоро принимается за нее. Разговор же превращается в шахматную партию: дочь пытается переиграть Эстебана и добиться признания в том, что его поведение в ее детстве все это время причиняло ей боль. Увы, этой встрече суждено закончиться лишь показательным актом газлайтинга. «Такого не было. Тебя кто-то в этом убедил», — говорит отец, когда дочь припоминает ему травмирующий эпизод их совместного похода в кино. Однако, взяв паузу и собравшись с мыслями, Эмилия соглашается на съемки — вероятно, потому что это единственная возможность найти ответы на вопросы, копившиеся годами.
В течение фильма зритель наблюдает за героями на съемочной площадке, и фильм, помимо семейной драмы, приобретает черты производственной, которую автор приправляет визуальными экспериментами: жонглирует форматами кадра и цветокоррекцией. Цифра сменяется пленкой, затем miniDV, цветные сцены перемежаются черно-белыми. Меняется и ощущение времени, дистанция и субъективная оптика относительно происходящего на экране.
Параллельно между героями Бардема и Луэнго теперь разворачиваются и отношения режиссера-творца и актрисы, воплощающей его замысел. Переплетение родственных и профессиональных связей усиливает саспенс: граница между ними стирается, и наружу выходит вся накопившаяся горечь недопонимания. Кульминацией становится сцена съемок обеда на открытом воздухе, в которой Эстебан устраивает разнос всей съемочной группе. Он заставляет актеров, одного за другим, буквально давиться едой якобы в поисках лучшего кадра. Ручная камера тут преимущественно снимает лица крупным планом, ограничивая актеров в пространстве, не отпуская их; смена форматов кадра становится интенсивнее, темп повествования нарастает. Сцена, снятая в одной из самых открытых, наполненных солнцем и воздухом локаций, оказывается самой тесной, душной и злой во всем фильме. Сорогойен в очередной раз доказывает: для саспенса не нужны ни маньяки, ни хищники — достаточно двух (не)близких людей и затаенных обид.
Финальный тет-а-тет главных героев все же произойдет. Как и две ключевые сцены, описанные выше, он состоится за едой. Вместо кафе — небольшой шатер посреди песчаной локации, в котором отец с дочерью укрываются от разбушевавшейся непогоды. Вместо меню и разнообразия блюд — наскоро приготовленный сэндвич. Эстебан и Эмилия делят его на двоих и наконец, после сильнейшего и последнего кризиса, который миновал, делают маленькие шаги навстречу друг другу. Эта тихая, почти бытовая сцена демонстрирует умение Сорогойена собирать свои фильмы не только из привычного зрителю напряжения и нерва, но и тишины, в которой сосуществуют боль и нежность.
К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:
Google Chrome Firefox Safari