Александр ЗубковскийАрхив — это пространство мифа

Мири Скрипиль. В моем понимании архив как таковой представляет собой нечто сродни «воображаемому музею» Андре Мальро или Атласу «Мнемозина» Аби Варбурга. Это абсолютно живая субстанция, которая при должном отношении становится территорией вневременного диалога. Что значит архив для тебя?

Александр Зубковский. Мы привыкли воспринимать фотографию или фрагмент пленки как некую объективную реальность, но ее всегда нужно ставить под вопрос. Сейчас я читаю статьи, в основном советских ученых, о раскопках различных захоронений — например, про Хорезмскую экспедицию, балкарские мумии на Кавказе и древние некрополи в Армении. Я заметил, что в более ранних исследованиях ученые делали зарисовки, по которым впоследствии составлялись текстовые описания. А более современные археологи в первую очередь обращались к музейным каталогам, архивам фотографий, иногда делая выводы уже на основе этих материалов и фантазируя. Например, рассматривали снимки отдельных богатых склепов и судили по ним о состоянии всего захоронения. Это довольно забавный пример того, как можно слишком довериться тому, что ты видишь. Поэтому при художественной работе с архивом об этом тоже всегда нужно помнить. Но если архив — не объективная реальность, то к чему он ближе? Наверное, к мифу. Для меня архив — это пространство мифа и отправная точка, где может зарождаться замысел. Особенно важно увидеть то, что архив тебе не показывает. Именно это меня интересует в большей степени.

Мири Скрипиль. Мне вспомнился момент из книги, которую ты точно читал, — «Царапины и глитчи» Юрия Медена. В самом начале он пишет о реставрации пленки на примере «Шоа» Клода Ланцмана, посредством которой школьники должны понять, что такое Холокост. При этом у организаторов отсутствует оборудование, с помощью которого фильм можно было бы показать. В итоге они приходят к необходимости его оцифровать. Тогда Меден задается логичным вопросом: почему сообщество киноархивистов должно потакать капиталистической логике, чуждой данному медиуму и привнесенной извне?

Александр Зубковский. Думаю, здесь нужно отталкиваться от материальных свойств архива. Если мы говорим о пленке, то она подвержена ферментации и в этом повторяет природные жизненные циклы. Поэтому ее главным свойством является постоянное изменение. Если пленка меняется, необходимо понять, как с этим быть. И здесь есть два пути: либо всячески реставрировать и бороться с разложением, либо смириться с последствиями естественных изменений. Лично меня всегда завораживало, как выглядят процессы окисления и физические повреждения пленки. Хотелось случайно наткнуться на что-то подобное и поработать с этим. Отчасти это удалось реализовать на материале домашних пленок.

Мири Скрипиль. И как раз твой режиссерский дебют «Праздники» (2025) принадлежит жанру found footage и соткан из советских любительских 8-мм пленок. Как вообще родился замысел фильма?

Александр Зубковский. Фильм появился из моего удивления при знакомстве с этим материалом, когда мой коллега по «ЦИКЛу» Андрей Макотинский купил на барахолке одну из первых больших партий пленок для будущего архива, и мы вместе стали их отсматривать. Любительские семейные съемки очень интересны с точки зрения киноязыка — в них всегда есть право на ошибку. Технические неточности постоянно порождают самые неожиданные формальные эффекты. Я понял, что из этого может получиться фильм, когда увидел несколько пленок со случайной двойной экспозицией. Кто-то снимал один сюжет, потом забывал об этом и переснимал на ту же пленку другой, и в результате появлялся третий смысл, иногда совершенно жуткий. Поэтому я решил строить фильм, исходя из закономерностей этих технических ошибок, чтобы подчеркнуть пластические особенности этого явления, а не подавить их авторской волей. Я понимал, что такой материал больше меня, и при работе с ним нужно сделать шаг в сторону. Вряд ли я буду продолжать работать с советскими домашними пленками — это был уникальный опыт первой встречи, давший импульс.

Мири Скрипиль. Для меня это фильм о том, насколько для нашего поколения ушедшая эпоха одновременно знакома и абсолютно непознаваема.

Александр Зубковский. Наверное, здесь есть что-то вне времени. Мне нужно было найти структуру фильма, которой стали праздники. На домашних пленках они постоянно повторяются — это самый распространенный сюжет. В какой-то момент ты перестаешь различать отдельных людей: они становятся похожими друг на друга, сливаясь в потоке образов. Праздники — это способ придать форму коллективной жизни, территория, где встречаются большие исторические и государственные нарративы и частная жизнь отдельного человека. И в российском, и в советском праздничном ритуале (здесь мы — полные правопреемники) есть ощущение чего-то эсхатологического — переживание трагедии через повторяющееся символическое воскрешение. Это одновременное присутствие праздничной витальности, траура и переживания катастрофы. А эффект узнавания возникает потому, что мы можем к этому подключиться: праздники — категория вневременная.

Мири Скрипиль. Думаю, здесь уместно сказать об этической стороне вопроса. Как ты выстраивал отношения с этим материалом, понимая, что имеешь дело с запечатленным отрезком жизни совершенно неизвестных тебе людей?

Александр Зубковский. У меня не было цели рассказать историю какой-то конкретной семьи — я ничего не знаю о тех, кто находится в кадре. Поэтому я решил, что правильнее будет отстраниться за счет монтажа. Из-за большой временной дистанции между мной и содержанием пленок в фильме нет ностальгии или ресентимента. Делать вид, что меня интересует их личная история, было бы лукавством. Я вообще с недоверием отношусь к репрезентации человека в кино, к документальному подходу — это всегда конструирование и манипуляция.

Мири Скрипиль. В последнее время заметен рост интереса к memory studies, эстетике аналоговых носителей; в широкий обиход вошло понятие «анемойя» (ностальгия по прошлому, которого человек никогда не переживал). Можно ли говорить об этом как о проявлении эскапизма?

Александр Зубковский. Конечно, здесь важно учитывать, что мы живем в ситуации перманентных ограничений, которых становится все больше, а денег на кино меньше. Время подталкивает к более доступным средствам. Этим можно объяснить, например, интерес к VHS-эстетике и «плохому» цифровому изображению. Если говорить о работе с найденным материалом, это связано и с тем, что у нас есть множество архивов, совершенно не осмысленных в кино. Зачем снимать и плодить бессмысленные фильмы, если можно смонтировать их, условно, из скрытых сокровищ, лежащих в интернете? Все это вместе и порождает то, что мы сейчас наблюдаем: архивный всплеск и обращение к «устаревшим» медиумам. Тем не менее, мне кажется, что определять этот огромный пласт кино как эскапистский было бы неверно. Не стоит относиться к кино как к публицистике. Оно тем и интересно, что может любыми средствами говорить о настоящем, даже на материале далекого прошлого. Но в целом кино никому ничем не обязано и не должно отвечать повестке дня.

Мири Скрипиль. Сегодня «ЦИКЛ» — не только место притяжения для нескольких поколений синефилов, но и своего рода «музей без стен», где трансформируется статус любительских пленок, ранее считавшихся незначительными для истории кино. Ты мог бы объяснить, как сейчас функционирует организация?

Александр Зубковский. С момента открытия прошло чуть меньше года, и мне очень радостно, что это стало не декларативным, а настоящим объединением. Сейчас у нас есть несколько основных направлений: аналоговая лаборатория, где проходят мастер-классы, архив любительского кино и кинотеатр с лекторием. Постепенно происходило распределение обязанностей, появлялись новые люди — специалисты в своих областях, настоящие аналоговые изобретатели и энтузиасты. Кураторские программы тоже развились за это время. Благодаря стараниям Руслана Симакова прошла уникальная ретроспектива Александра Сокурова и его учеников, постоянными гостями и нашими старшими друзьями стали Михаил Богин, Али Хамраев, Наум Клейман и многие другие. Все это формирует среду для общения разных поколений. А регулярные показы экспериментального кино от кураторов Марка Петровицкого и Димы Лукьянова открыли много новых или забытых авторов — от андерграудных японских авангардистов до самых модных европейских видео-артистов.

Мири Скрипиль. Подобные объединения часто обвиняют в герметичности и элитарности. Но так ли это на самом деле?

Александр Зубковский. «ЦИКЛ» — это организация, у которой по определению не может быть одной «линии партии»: у нее множество ответвлений, существующих в диалоге, но при этом самостоятельных. Поэтому она, как химера, ускользает от подобных обвинений. Я могу отвечать только за себя и за то, чем занимаюсь в последнее время — за публичную программу. Честно говоря, не знаю, откуда берутся обвинения в элитарности, но понимаю, что в этом процессе можно закостенеть, стать герметичным. В каком-то смысле фестиваль, который мы инициировали, может стать профилактикой этого. Хочется находить новых кинематографистов, неожиданное кино и выстраивать вокруг «ЦИКЛа» новые связи.

Мири Скрипиль. Большую часть твоей профессиональной деятельности занимает кураторство. Насколько для тебя важно оставаться в контексте мирового кинопроцесса, поддерживать контакты с режиссерами за рубежом?

Александр Зубковский. Когда я начал делать свои первые показы, у меня было наивное открытие: оказалось, что очень просто «достать» известных режиссеров из других стран. Они идут на контакт и заинтересованы в показах своих фильмов, несмотря на все трудности. На личном уровне все относятся к нам с пониманием. Со временем из этого выросла программа «Новое зарубежное кино», в рамках которой я показываю преимущественно дебюты и работы начинающих авторов, часто своих ровесников со всего мира. Часто возникают интересные обсуждения, выходящие за рамки конкретного фильма. В такие моменты кажется, что культурных границ не существует, и это дает силы. В первую очередь, я хотел создать срез актуального кино — поэтому это очень разные фильмы, которые даже не обязательно должны мне нравиться, так что это своего рода антикураторский подход. Обычно мы видим такую выборку на нескольких российских фестивалях раз в год, и мне не хотелось быть заложником чужой кураторской логики. Казалось, что можно действовать иначе и попытаться увидеть картину шире…