Илья ЛеутинЯ выгрыз этот фильм из реальности

Людмиле Ивановне 83 года, она испытывает проблемы с памятью и воспитывает внука. Алёше 16, он заканчивает школу и готовится к поступлению в Университет. В одно воскресное утро в дом врывается полиция. Алёшу арестовывают. Людмила Ивановна пытается понять, что сделал её внук. Слова «мемы», «репосты» и «экстремизм» незнакомы ей. Так начинается путешествие Людмилы Ивановны в глубины российской действительности.

Сергей Кулешов. В одном из интервью вы сказали, что давали главной актрисе перечитывать Сорокина, «чтобы понять современный дискурс». Настолько ли он сформулировал реальность для политически активных героев-подростков?

Илья Леутин. Сорокин все четко предугадал. И про новое средневековье, и про Ивана Грозного, и про разворот в сторону Китая. Почувствовал, как настоящий большой русский прозаик.

Сергей Кулешов. Книги на полках у героя – ваш выбор? Подростки и сейчас читают битников и Йозефа Рота?

Илья Леутин. Эти книги там потому, что Влад Улитин, исполнитель главной роли, тоже варится примерно в таких вот именах. Конкретно Йозеф Рот – чисто моя любовь, но и он мог бы оказаться на его полке. Вообще, с Владом и с другими молодыми людьми, которые у меня играли, я не чувствую особой дистанции: мы смотрим, читаем, слушаем примерно одно и то же. Влад даже более «аналоговый», чем я. Предлагаю прислать ему какие-то книги в «цифре», а он отказывается и заказывает бумажный вариант на «Озоне». Слушает диски, кассеты, покупает коллекционные вещи. Скупил всего бумажного Лимонова. Он сильно напоминает меня в его возрасте, но при этом совершенно другой. Гораздо лучше.

Сергей Кулешов. Герой буквально заперт в пространстве между бабушкиными иконками и драм-машиной.

Илья Леутин. У меня есть собственная теория, что мы все живем в политемпоральном пространстве. Если взять любой дом, быстро выяснится, что в одной из его квартир живут люди из Средневековья, в другой – из XXI, а в третьей – из XXII веков. Одни пользуются криптой и ИИ, а другие таскают воду в ведре и собирают в лесу валежник. Время размазано по карте неравномерно. Но если масштабироваться, то в провинции все время есть ощущение тяготения будущего, цивилизации из метрополии. Приметы быта, которые видишь в Москве, с опозданием оккупируют новые пространства. Барбершопы, модные кофейни, лофты превратили город Волжский, в котором я снимал, в Москву начала нулевых. И этот диалог-борьба старого и нового в провинции очень ощущается. Поэтому в этой квартире соседствуют такие контрастные вещи.

Сергей Кулешов. А почему в фильме ваше поколение представлено только теми, кто «хорошо делает свою работу»? Оно как будто изъято из пространства той России, которая видна вам. Лишено активного залога.

Илья Леутин. Еще оно представлено человеком, который на родительском собрании рассказывает про Mortal Kombat, про детство с компьютерными играми и героиновыми наркоманами, которое вопреки всему сделало нас нормальными людьми. Это в кадре мой друг. Сам я, наверное, завис где-то между подростком-протагонистом и его отцом с родительского собрания. Но это хорошее наблюдение, я должен об этом подумать.

Сергей Кулешов. Зато остальные ярко представлены: ничего не понимающая бабушка, слишком много понимающие подростки. И места для поколения, которое должно быть самым активным, должно разруливать ситуацию, не остается. Словно само отсутствие этого поколения – тоже высказывание.

Илья Леутин. Бабушка – это прошлое, подростки и дети – будущее. Это столкновение мне интересно; наверное, в этом все дело. А мое поколение – это мое настоящее. Оно где-то между: первая свобода, взросление в новой стране, в 90‑х. Про это мне словно бы все известно, а вот о том, катимся ли мы назад в СССР или мчимся вперед, – не очень. Думаю, что пребываем в каком-то квантовом соединении того и другого. Да, наверное, прошлое и будущее мне более интересны, чем настоящее.

Сергей Кулешов. А вы хотели меметичности на экране? А то тут уже не в сорокинском, а в пелевинском духе получилось – у персонажей в суде, например, фамилии реальных людей, в том числе из творческих тусовок.

Илья Леутин. Мои маленькие радости, люблю так мстить тем, кто меня обидел. (Смеется.) Шучу, это такой способ помогать себе писать. Там много фамилий из моей жизни. Одноклассники, знакомые. На этапе создания это помогает продумывать характеры. Проще представить, как герой поведет себя в той или иной ситуации. Порой я эти фамилии видоизменяю, а порой оставляю, и тогда это забавляет лично меня во время просмотра фильма. Такую же персональную плоскость создают личные вещи, которые пришли в фильм от других людей как реквизит. Такой контрабанды никто не заметит, а лично для меня это делает фильм похожим на сон, в котором реальность перемешивается в причудливых выражениях, колода перетасовывается.

Сергей Кулешов. Задеть кого-то хочется, создавая такие ассоциации?

Илья Леутин. Нет. Не думаю, что они это вообще увидят. Обитают совсем в других сферах. У нас был такой момент, который я вырезал: мы разминали текст с подростками – тот эпизод, когда мальчики загадывают книги. Вот они гадают: Донцова, «Бандитский Петербург»… и вдруг один парень говорит от себя, не я ему этот текст написал: «Похоже на какой-то ужасный фильм, типа «Метро 2033»». А этот фильм снимал Егор Баранов, самый успешный из моих одногруппников. И я сначала хотел это оставить. И если бы оставил, то можно было подумать, что я это сделал из зависти к Егору, чтобы его как-то поддеть. А я своих одногруппников очень уважаю, но что поделать, если его фильмы популярны и уже переплетаются с бытовой реальностью, вне зависимости от его или моего желания. Но я этот момент все равно вырезал, по другим, техническим соображениям.

Сергей Кулешов. То, что фильм начинается с Некрасова, – это тоже мем?

Илья Леутин. Мне было важно, что Некрасов – писатель, который растет из земли, из нашего исконного. А еще, что вопросом «Кому на Руси жить хорошо?» нас начинают мучать уже в пятнадцать-шестнадцать лет. Ответа, понятно, не будет. Ну и в этой книжке происходит много диких вещей, жести, при всей ее бронзовитости. Мне была важна эта слепота к дикости, если она стоит на бронзовом пьедестале.

Сергей Кулешов. Игра с угадыванием литературного произведения по фабуле, которой тут подростки балуются, – сюжет из вашей жизни?

Илья Леутин. Импровизация. Изначально в сценарии был разговор парней про «Доту». Язык стримов по этой игре вроде русский, но настолько искорежен терминами, что становится пиджином. Я хотел, чтобы бабушка подслушивала разговор и совершенно ничего не понимала. Мне хотелось за счет языка показать разрыв между героями. Уже на площадке ребята-актеры меня высмеяли, типа я сымитировал стримерский текст как бумер. Мы стали вместе разминать этот диалог, но все равно выходило фальшиво. Я вспомнил свой рассказ «Рукопись Войнича», он был напечатан в журнале «Скобы», там герои играли в такую вот литературную игру. Он был, скорее, про постмодернистов, про Пинчона, Фаулза и прочих. Я подумал, раз уж у нас кино про литературу, будет логично переработать сцену под русскую классику. Забавно, чуть позже я посмотрел «Купе номер 6», там был похожий заход.

Сергей Кулешов. В современной литературе, к которой вы тоже принадлежите, с границами допустимого попроще, чем в кино? Или кейс с экранизацией Кирилла Рябова[Речь идет о фильме Александра Ханта «Джекпот», показанном на фестивале «Маяк», но не получившем прокатного удостоверения – прим. ИК] скоро тоже будет повсеместным?

Илья Леутин. Границы допустимого в голове в основном. Я личную свободу ставлю впереди всего – и, может, поэтому я нафиг никому не нужен. (Смеется.) Литература, конечно, предлагает больше свободы, там нет продюсеров, но, работая над этим фильмом, я был полностью свободен – потому что это детище компании друзей, а не какой-то производственной компании. Мы сказали то, что хотели сказать. Я не видел фильм Ханта по Рябову, но знаком с Кириллом, читал этот роман в рукописи и совершенно не понимаю, у кого и какие могут быть к этому материалу претензии. Отличный роман.

Сергей Кулешов. Этот вопрос у меня возник из-за ситуации с «Одним маленьким ночным секретом» Наталии Мещаниновой. Когда фильм вроде как существует где-то в своем вакууме, но с содержанием можно легально ознакомиться, купив книжку со сценарием. У вас же все слишком заточено на импровизации, да и с показами такого «острого на язык» кино, как я понимаю, все непросто. Как обеспечить транзит фильма до зрителя?

Илья Леутин. Так же, по-партизански, как он был снят. У нас были показы, и даже в России. Нас официально не запрещали, даже выдали временное прокатное удостоверение, попросив вырезать пару сцен, но в один день вдруг фильм сняли с фестиваля «Одна шестая», потом отменился показ в «ГЭС‑2». Мы хотели показать фильм в родном для фильма городе Волжском, что для нас было гораздо важнее, чем показать его в Москве. Даже собрали специальный закрытый показ для чиновников из администрации города, чтобы они убедились, что это прежде всего художественное произведение, а не хула. Говорили много слов, кому-то понравилось, кое-кто прослезился, завязалась дискуссия, которая закончилась на обещании устроить просмотр фильма выше, тем, кто мог бы взять на себя ответственность. И дальше – молчание. И понятно почему. Такой ответственности на себя никто не возьмет. Тем не менее есть партизанские просмотры, в основном – по киноклубам. Скоро начнем показывать по эмигрантским площадкам, есть предложения. По закрытой интернет-ссылке фильм посмотрела тысяча человек, хотя ссылку получили только члены группы. Скоро я выложу его в открытый доступ, но понятно же, что это не кино для огромной аудитории. Оно ждет тех, кто органически найдет к нему путь.

Сергей Кулешов. А в эмиграции уже своя киноклубная культура сформировалась?

Илья Леутин. Не скажу про все страны, но во Франции, Германии, Грузии, где огромная диаспора российских кинематографистов, театральных деятелей и художников, все бурлит. Но тут важно подчеркнуть: я не собирался снимать кино для протестной аудитории. Мне хотелось диалога. «Мы жили счастливо» я задумал еще в 2018 году, исключительно как историю про подростков, на которых заводили уголовные дела за мемы. И когда нахлынула новая реальность, контекст стало невозможно игнорировать.

Сергей Кулешов. Какие есть наблюдения о реакции аудитории в России?

Илья Леутин. Первую импровизированную фокус-группу я составил из людей разных возрастов и политических убеждений, потому что мне неинтересно рассказывать протестной аудитории про произвол и сроки – они и так лучше меня все это знают. Некоторые зрители говорили про перегибы, про уход в абсурд, но никто не обвинял в неправдивости. Все понимают, что именно так мы и живем. Один знакомый адвокат сказал: «Какая еще взятка судье? Не бывает такого, не будет судья рисковать своим креслом, ерунду ты придумал. Ну за 400 тысяч еще может быть…» Кому-то фильм показался комедией, кому-то трагедией. Пусть так, это нормально. Мне хотелось сделать кино про Волжский, проявить его на карте. И отправить сигнал ребятам, которые условно снимают рекламу пиццерий где-нибудь в Чебоксарах или в Усть-Каменогорске и мечтают о кино. Хотелось стать живым примером того, что, если вы хотите снимать, необязательно биться головой о лед Минкульта. Делать независимое кино, высказываться честно и без диктата продюсера – тоже можно. Я уверен, что первый фильм таким и должен быть – на живой энергии, на напоре. А потом уже можно идти себя проституировать.

Сергей Кулешов. Нет опасений, что фильм может показаться лозунговым?

Илья Леутин. Когда мы снимали, я не боялся ничего, и никто бы не смог меня остановить. Я знал, что закончу работу несмотря ни на что. Были опасения за снимавшихся в фильме школьников, которые вообще не несут ответственности за материал. У одной из девочек папа депутат, и она авторитетно сказала другим, чтобы они передали родителям, что все будет нормально. Смонтировав материал, я понял, что это не остросоциальный тягучий артхаус, я бы не смог такой снять исходя из моей органики. Для меня имя попавшего за решетку главного героя – Алеши – было скорее отсылкой к «Братьям Карамазовым». По́шло говорить про такие отсылки, но если уж выбирать, что я интуитивно вкладывал в это имя, то это Алеша Карамазов. Но потом произошли определенные события в стране, и мой герой автоматически обрел аналогию. Кто еще может быть Алешей в тюрьме? Потом «Искусство кино» считало в эпизоде о школьном спектакле отсылку к «Сядь за текст» Оксимирона (признан Минюстом иностранным агентом). Я, конечно, слышал про этот проект, но не видел его. Я говорил о том, что видел, но глаза есть не только у меня. Мы не добивались лозунговости специально, если она и появилась – так подул ветер.

Сергей Кулешов. А иностранцам фильм показывали? Они там что-то понимают?

Илья Леутин. Опыт был, и, скорее, отрицательный. Тут ряд факторов. Во-первых, слишком много диалогов. Вся фабула движется ими. Тяжело читать субтитры, когда фильм такой логоцентричный. С другой стороны, мой фильм – лубок, примитивизм. Но не Каурисмяки и не Рой Андерссон, без их гипнотической эстетики. Может, всех отпугивает общая шероховатость. Я раньше думал, что хороший фильм будет понятен любой аудитории. Теперь думаю, что, может, некоторым неплохим фильмам суждено остаться местечковой сказкой. Но маленьким местам тоже нужны свои сказки!

Сергей Кулешов. Какие планы на следующие работы?

Илья Леутин. Не думаю, что буду еще делать судебные драмы или что-то остросоциальное. Не мой путь. Мне ближе тихие человеческие истории. Первые фильмы Киаростами, Махмальбафа. Про то, как сын куил отцу башмаки. Либо чтобы совсем без людей, царапины на пленке и прыгающие линии, как у Стэна Брэкиджа. Но посмотрим, как получится. Когда появились истории с арестами, я понял, что кто-то должен встать и сказать в защиту этих подростков. А кинематографисты все шутили про водочку, свадьбы, и не было никого, кто встанет и скажет. И я спросил себя: ну а ты почему сам не встанешь и не скажешь? И вот тогда я встал и выгрыз этот фильм из реальности.