Статус-Кво-Кво: «Курочка. Пух и прах» Дьёрдя Пальфи

Из курочкиной клоаки на сверхкрупном плане выпадает яйцо. Скорлупку сковыривает изнутри черный как сажа цыпленок. В толчее на конвейерной ленте, сжатый квохчуще-желтой братией, он проскальзывает меж пальцев сортировщика и очухивается на улице. Симпатичной, надо сказать, курочкой, лакомым куском для собачьей пасти, криминального сюжета или механизмов жанрового кино. 

Пока Кристофер Нолан снаряжал в путешествие на Итаку Мэтта Деймона, венгр-провокатор Дьёрдь Пальфи в формате анималистик-комедии снял греческую одиссею наседки. Вместо циклопа Полифема — тот самый конвейер. Вместо Калипсо — угрюмый держатель деревенской таверны, не дающий и шагу ступить за пределы курятника. Где Телемахов каждодневно пускают на яичницу, а за Пенелопу-петуха бодаются всем птичником. Но то свары героев и полубогов, пусть режиссер и низверг их до пуха; прахом же рассеиваются по сюжету нелегальные мигранты, которых зять владельца таверны перевозит через границу в грузовиках.

Своим первым же международным успехом, фильмом «Икота» (2002), Пальфи обозначил паритет между архаикой и остросоциальностью. Часто его изящные, нередко прямолинейные и неизменно эпатирующие зрителя фильмы-метафоры, застрявшие между днем сегодняшним и мифическим никогде, целятся в болевые точки современности. Будь то повальная атомизация (та же «Икота»), обреченная на провал ревизия национальных травм («Таксидермия», 2006), общественное («Я тебе не друг», 2009) и духовное («Свободное падение», 2014) вырождение.

В Пальфи легко разглядеть прорицателя: скажем, картиной «Навсегда» (2021) он предсказал вооруженный конфликт на пятачке Восточной Европы — с ДМЗ, падающими «Боингами» и комбатантами-забулдыгами. Хотя, казалось бы, что тут гадать, если годами горизонт дымился? Вот режиссера постфактум и обвинили в спекуляциях. Сам характер венгерского авторского кино — равно и политически, и поэтически заостренного — воспитал в Дьёрде привычку стрелять кучно. Тут весьма кстати пришлась его способность фрагментировать свои произведения, выводя их тем самым на уровень обобщений[На этом пути он дошел до упоительного монтажного фильма «Окончательный монтаж — дамы и господа!» (2012), в котором из кусков 500 разных фильмов складывается классическая история любви — прим. ИК]. Три временные ветки в «Таксидермии», многоголосица современных типажей в «Я тебе не друг», дантовская круговерть в «Свободном падении» — Пальфи собирает такие мозаики под аккомпанемент черного юмора, неизбежно рождающегося в столкновении пасторали с памфлетом.

Тем неожиданнее линейность, с которой главная героиня «Курочки» двигается от вылупления до финала. Режиссер состряпал пусть и мульти-, но насквозь жанровое кино, не поправ по пути его законы. Будь то флюки, свойственные слэпстик-комедии, или волнообразный ритм, привычный для роуд-муви, Пальфи адаптирует уютные клише под размер и ритмику наседки. Восемь исполнительниц этой роли[Концентрации курицам, жаловался Пальфи, хватало на 20 минут работы — прим. ИК] проводят краш-тест формальным трюизмам и повествовательным конвенциям. Подключится ли зритель к сцене погони, если в роли антагониста лис, а ракурс на происходящее взят с пола? Вызовут ли мытарства главной героини эмпатию, коли даже в напряженные моменты та норовит нелепо зависнуть на месте, застыть в текстуре враждебного мира?

Именно контраст между беззащитностью наседки и агрессивностью среды делает зрителя соучастником первой. Даже там, где машинерия производства агитпропа доводится до автоматизма (в какой-то момент курочка оказывается зажатой между толпами протестующих и войсками НАТО), Пальфи оставляет в центре внимания героиню, обкладывая ее разномастными внешними обстоятельствами.

Прежде чем выяснять, какой из этих планов — анималистический или политический — первичен, еще раз отдадим должное умению режиссера сохранять баланс между метаиронией и вульгарностью. Представьте: в рамках монтажной фразы Она и Он взяты в заложники рапидом и приторной песней, спутниками-кавычками для секвенции «влюбленность с первого взгляда» в дженерик-ромкоме. И перья, клювы, гребни, пустые глаза-бусинки мало того что этому взгляду не препятствуют — они мотивируют дальнейший эротический экстаз и все вытекающее. Пальфи даже секунды оплодотворения растягивает — слоу-моушеном — до постельной (насестной?) сцены. В отрыве от нарратива этот фрагмент отдает заскорузлостью и напоминает генеративный брейнрот; будучи встроенным в шамкающую повседневность курочки-аутсайдера — обнажает трогательность импульса к преодолению одиночества. 

Нужно не бояться спойлеров, дабы наконец выстроить иерархию, определить отношения между наседкой и теми самыми мигрантами. О том, что последние, битком набившие собой сарай, попытаются раздербанить героиню на куски, можно догадаться. Остальные инвективы Пальфи затронем тезисно: мало того что антимигрантская политика низводит беженцев до скота, так еще и горе-перевозчик оставляет их без еды, запирает в душном помещении. Наседку пусть из раза в раз и загоняют в вольер, лишают детей (скомканная метафора на судьбу многих отпрысков из стран третьего мира), но хотя бы кормят.

С ней нянчится — после того, правда, как та переживет зверский пожар и собственные похороны, — хозяин таверны, поглядывающий на зятя с откровенной враждебностью. Старик хочет реанимировать заведение, обслуживать привилегированных гостей и променять криминализованный барыш на островок стабильности. Благими намерениями выстлана дорога в Аид, где Харон греет скамейку благочестивым, но не идущим с мафией на компромиссы. 

А что наседка? Сперва перед нами заправский vagabond, неуклюжий Шарло, инерцией жизни превращенный в мигранта. Мыкающаяся по углам, клюющая пыль дорог, битая попутками, героиня затем реализует «рабочую визу» в курятнике. Пережидает возгорания, рэкет, стрельбу — и обживает с долгожданным многочисленным потомством землю обетованную, свободную от антропоцентризма. 

Пальфи предлагает униженным и оскорбленным заныкаться до саморазрушения европейского проекта? Или все же курочка, словно Скрат из «Ледникового периода» встревающая в хронотоп, провоцирующая мелкие и крупные катастрофы, их не пережидает — а высиживает? Чем не концептуальная издевка от венгра в адрес греков: олимпийцы, мол, возвращают престиж малой, бедной, руинированной родине, посылая нескладного вестника смерти человечества.

Чем бы это ни было, дерзостью ли публициста или хулиганством мифотворца, мир, оставленный ли пернатым или отвоеванный квочкой, по-своему идилличен. Пальфи за полтора часа научает зрителя видеть в клуше человеческое измерение. Значит, жестокость внутри новоявленной дистопии останется подведомственна законам природы, но больше не будет производным от алчности. Раз нет человека, нет и бесчеловечности. 

Когда побег из курятника срывается, логично превратить в птичник весь мир. Вот что случается с теми, чьих детей забирают и оставляют скворчать, расколотых. Сойдет любое определение — эволюция, метаморфоза пищевой цепи, деградация. Ресентимент.

Бойтесь причинять боль живому. Кудахчущему.