В Иванове прошел XX международный фестиваль кино, музыки и архитектуры «Зеркало». На нем был показан — и оставлен без наград — новый фильм Никиты Миклушова «Пустые места». Эта двух с половиной часовая картина сделана по канонам медленного кино и рассказывает о необычных творческих импульсах четырех друзей, сыгранных режиссером и его соратниками. Сергей Кулешов рассказывает о том, как этот экспериментальный фильм ритуализирует художественные практики. И учит не игнорировать пустоты, в том числе — Ивановские.
В Иванове салоны ритуальных услуг теперь бьются с невестами за каждую улицу. Вывеска «Памятники» — черно-белая — подбоченивается вывеской «Семена» — бело-черной. Земля везде долготерпима к засевам и закопкам, к жизни и смерти. Но этот город, тут и там оборачиваясь вывернутым наизнанку монохромом, просто обожает себе противоречить. Наше время, фабрика несостыковок, меблирует Иваново и фестиваль «Зеркало» парадоксами. Лишь бы не допустить пустых мест.
Никиту Миклушова, автора одноименного радикального фильма из конкурсной программы, после показа подкараулил местный житель. Подвел режиссера к одиноким лавочкам на пустыре возле кинотеатра «Лодзь». Всучил его взгляду эту и другие (вплоть до писсуаров) пустотности, приговаривая: «У нас есть за чем наблюдать, возвращайтесь с камерой!»
Последняя — молчаливая, предельно субъектная — выступает полноценным героем «Пустых мест». Наравне с группой из четырех друзей, распадающейся в начале фильма на одиночества и собирающейся к концу в фосфоресцирующий мираж любви. Из зазора между собственными пустотностями и второстепенностью окружающих пространств персонажи мастерят преддверия своих искусств.
Никита (Миклушов) и Полина (Капантина) снимают друг друга, свой коитус, зум-кол с продюсером-пустобрехом (ерническое камео Максима Добромыслова). Михаил (Давыдов) пишет прозу на ополоумевшей от закавык бумаге, работая не столько в стол, сколько в пазухи городской текстуры: полароидные фотографии своих магнум опусов он скрытно пристраивает к прохожим в рюкзаки, на полки в «Магните», между страниц других книг в библиотеке. Виталий (Абрамовский) везет задумку перформативного спектакля в маленький город в Архангельской области, где запрос на процессуальность вымещен потребностью в патриотическом воспитании.
В течение двух с половиной часов приземистые, бытовые арт-авантюры главных героев сменяют друг друга практически без швов. Аккурат посередине фильма, разве что, камера впервые позволяет себе движение, встречая ангелов (ну а кем еще Виталию разгонять провинциальную дремоту?). В «Цензурократии», коротком метре о захвате мира размытостями, Миклушов себе не позволял съемку с рук. Там гениталии Никиты и Полины проглатывались блюром на общих основаниях с панельками, прудом, номерами журнала «Сеанс». Действительность статичных планов уводила режиссера от антропоцентрической перспективы; недаром Никиту в его кураторской деятельности так занимает кино, освобожденное от присутствия человека[В киноклубе «Старый конь» Миклушов ведет программу под названием «кино без человека» — прим. ИК].
Формальная сложносочиненность «Пустых мест» растет не из хитрости ключевого образа, он прост — творческий человек тщетно заполняет собой и своим ремеслом бреши в бытии. Дело в механизмах его развертываемости. На длинной дистанции разность монтажных секвенций — от точек входа-выхода в сцену до плавности склеек — начинает ощущаться тактильно. Стартовый эпизод расцветает садом расходящихся тропок: в паре-тройке кадров герои, запивая смол-токи вином, приучаются сосуществовать на общих-средних планах — чтобы, надо думать, пустота вокруг каждого из них чем дальше, тем больше травмировала зрителя своей плотностью.
Стратегии ее преодоления варьируются по степени урона, наносимого персонажам средой. Виталия, скажем, осаждают то причитания его причмокивающей бабушки, то восторг, с которым владелица местного ДК артикулирует план по реализации «молодежной политики». Приметы социальной неопределенности — рытье котлована на переднем плане или шепот агитплаката на заднем — Миклушов дает только здесь, в сегментах с этим героем. Миссия по развоплощению провинциального орнамента в площадку для хеппенинга не кажется заведомо невыполнимой, да и Виталик вроде бы не дурак, а идеалист. Увидевший в некрозе официоза повод канонизировать новых святых — работников культуры, остриженных скукой в рудименты, и местных актеров, прибитых недостатком энергии, как пином, к тюзовским амплуа. Ангельскими крыльями на фоне провинциальной хмари никого не удивишь, если это, конечно, не часть ритуала. Допустим — по заполнению пустоты эмпатией. Допустим, ритуальные услуги могут быть разными.
Михаила режиссер отправляет на задворки социальной жизни: тот нем как рыба, обезличен как Шультес, редуцирован формой до невидимки. Бродит по городу, расфасовывая себя, превращенного в буквы, по его впадинам — окнам, бутылкам, читальным залам, сумкам, автобусным остановкам. Про то, как перед лицом кладмена инфраструктура мерцает то надеждой, то вертепом, можно узнать из «Обходных путей» Екатерины Селенкиной; Миклушов, пусть тоже адепт статичных общих планов и ракурсов, устраняющих «человеческую мерку», решает другую задачу. Во первых — не скручивает фокус на камере, подобравшись к запискам Миши вплотную: каракули и без того не поддаются расшифровке. Означаемое рвет с означающим, и перед нами не герой-графоман, желающий быть понятым, но фрик или тролль. Еще и отчуждающий себя камерой (компактным полароидом) от собственной писанины. Или он вменяем? И этот провокативный, намеренно бессмысленный способ передать миру сообщение — сигнал о том, что пустым местам нужна хоть какая-то, пусть самая дурацкая, летопись?
Никита и Полина забаррикадировались от внешнего мира в квартире и в молчании: их движения — накрыть другого одеялом, застегнуть себе брюки, после медитации оставить на диване след от пятой точки — либо рвутся склейками на фазы, либо выдают в парочке сомнамбул. Рекомендации от продюсера — «соберите деньги по родственникам», «понимаете, такое кино никому не нужно» и т. д. — встречают стазисом, апатией. Только природа что-то меняет: камера, оказавшись в лесу, фиксирует как из поляны, зелени, стволов деревьев ткется брачное ложе[Никита Миклушов и Полина Капантина — муж и жена — прим. ИК]. Миклушов и в предыдущих фильмах смело исследовал свою и чужую телесности (скажем, документальный «Лицо твое пейзаж», показанный на BFF-2026, был целиком построен на исследовании упомянутой в названии (и не упомянутых тоже) части тела Полины). Но богатство конкретно этой откровенной сцены не в эротических изысках. Пусть крупный план вцепившейся в землю и листья женской руки в меховой, детской практически перчатке и начинен какой-то давно не виданной российским кино витальностью.
Герои оказываются в причудливом положении: слитые воедино, они застревают между диегетической камерой и природой, между техникой и органикой. Вызвав вспышку оргазмом, Полина и Никита переводят фильм в другой регистр. В свои права вступает природа — заснеженное поле, зимняя дорога, апельсиновый ломтик луны. Камера, уже недиегитическая, вдруг наполняет флору, пейзажи, фактуры таким содержанием, которое, прервись картина на этом самом месте, вмиг деноминировало бы все поиски и мытарства героев. Потому что и они, и зритель поняли: пустое место — это человек. Чья история и культура — это хроника и, соответственно, горделивая ода превращению всего сущего в ничто.
Куратор цикла показов «Кино без человека» Никита Миклушов подводит под удар героев, актеров, себя. Уязвимость предельна, на экране — жена и друзья. Как и зачем им всем теперь жить, творить, любить? Ответ в неописуемом финале, его танцевальности и ритуальности, в наслаивающихся друг на друга двойных экспозициях. В объятиях.
Скажем так, лавочки, писсуары, города — памятники некогда проросшим семенам.
К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:
Google Chrome Firefox Safari