Даниил Меркулов, Мика Липман, Карина ГалимуллинаМир был исправлен на миф

Три друга отправляются к морю, чтобы вернуть одному из них обоняние, но вскоре путешествие превращается в поиск ответа на вопрос: «Как стать героем?» За помощью они обращаются к героям разных эпох: Ясону, царю Давиду и Жанне д'Арк. Но их ответы рождают только новые вопросы, и, когда друзья готовы повернуть назад, их планы нарушает внезапная встреча, которая и станет ключом к разгадке.

Сергей Кулешов. Удивительно: дебютный фильм — и конкурсная программа Шанхайского кинофестиваля. А окружающим кажется, что вы взялись из ниоткуда. Давайте немного поговорим о вашем бэкграунде, чтобы стало ясно: это не спонтанность, а путь.

Даниил Меркулов. Мой начался в четыре года! (Смеется.) Брат, который меня старше на 16 лет, учился во ВГИКе на продюсера. Снял меня — белокурого, милого, картиночного почти — ребенка, в какой-то курсовой. Потом я мгновенно попал в актерские базы, стал сниматься в рекламе и клипах. Но довольно быстро стало ясно, что я не актер: не слишком, видимо, была подвижная психика. Хотя к площадке сразу манило, тянуло. Даже легенда была о том, что на первой же съемке я подошел к стулу с надписью director и шустро в него запрыгнул. Потом была пора интуитивного поиска, съемок в деревне каких-то фильмов на iPad. 

Уже в 13 лет, пока без артикулированного желания, поступил в Московскую международную киношколу. Первый год там филонил, а потом случился перелом: близкий друг подсунул роман Стейнбека «О мышах и людях». За ночь прочитал, поплакал, а когда проснулся понял, что мне необходимо поставить этот материал. С единомышленниками мгновенно зашли в то, что казалось 14–15-летним ребятам препродакшеном. (Смеется.) Рисовали, делали экспликации и аниматики, даже набрали актеров для съемок на Алтае. Безумие полное.

Не могу сказать, что киношкола прибавила мне мастерства, скорее, обогатила людьми. Об этом еще Мика скажет. Я же после 11-го класса поступил во ВГИК к Хотиненко. На полтора года хватило. (Смеется.)

Сергей Кулешов. Что пошло не так?

Даниил Меркулов. Просто использовал по назначению весь объем ресурсов, времени, денег. Дальше, казалось, будет пустая трата себя на повторения. Было принято стратегическое решение отчислиться. В стратегию, правда, не укладывалась служба в армии. (Смеется.) Зато там была возможность укрепить себя. И вернуться с кое-какими планами, потому что режиссер, который не снимает, — оторванный ломоть. 

Вернулся, чтобы встретить Мику, с которым мы знакомы десять лет, попросить его набрать долгов на фильм. И сказать: «Обещаю, что в процессе написания каждой строчки буду помнить о миллионе, в который мы должны уложиться!» Почти получилось.

Мика Липман. Мы с Даней, да, познакомились десять лет назад в той самой киношколе. Киношколе, которую мои родители основали в 1991 году, и которая, соответственно, стала моим вторым домом. Я тоже с детства актерствовал, играл в фильмах, спектаклях. А еще на скрипке! Как каждый правильный еврейский мальчик, я отрабатывал свою дхарму. (Смеется.) Хотя где-то в 15 лет и меня накрыла инициация: одногруппники-актеры доучиваются и попадают в то самое ниоткуда, о котором ты говорил. А мне уже в 2017 году стало понятно, что нам надо перенимать мировую тенденцию на актеров-продюсеров. У нас теперь она только-только начинает устаканиваться.

Тогда же стали делать рекламу, организовали свой небольшой продакшен Personality. Сняли короткий метр со Славой Ивановым, с которым в той же киношколе познакомились. И вот два года назад произошла эта встреча с Даней, возникла задумка «Лета…». А у меня на кармане сто тысяч рублей и куча долгов. И уверенность в том, что не только для режиссера принципиально работать: молодой продюсер обязан постоянно быть в процессе, набивать шишки. Большой удачей с «Лето будет общим» стала предельная независимость и возможность не тратиться на актеров, все же мы сами осилили главные роли. 

Не могу не сказать о том, что мне было дано многое: международное детство, Англия, Франция, Израиль, пять языков. А отец, когда я был маленьким, работал как юрист на фильмах Тимура Бекмамбетова, в том числе на голливудских. И вот, когда слушаешь, как твой родитель обсуждает фильм «Особо опасен» со специалистами из разных стран, естественным образом избавляешься от шор, от рамок. И не только не опасаешься, но и позволяешь глобальному миру быть с тобой в контакте. Отсюда и Шанхай, и то, что там происходило с фильмом.

Тут надо заметить, что мы в каком-то смысле неофиты. Даня вот не закончил ВГИК, я отучился в Шанинке на менеджмент креативных проектов. Из-за того что у нас нет устойчивых паттернов — сюда можно, а туда ни ногой — нет и границ. Поэтому сейчас о следующем фильме ведем переговоры с международными звездами. Просто разрешили себе это сделать.

Сергей Кулешов. Карина, а как ты попала в проект? Ты ведь в титрах указана сразу и как ведущий продюсер, и как художник-постановщик. Смесь необычная.

Карина Галлимулина. У меня и вовсе нет кинематографического бэкграунда как такового. Мы с Микой как раз познакомились в той же Шанинке, разделили чудесное наше менеджерское образование. (Смеется.) Через какое-то время начала работать в продакшене, на съемках рекламы вот с Даней познакомились. В «Лето будет общим» меня сперва позвали трудиться продюсером. А потом…

Мика Липман. Потом вспомнили о твоей художественной школе!

Карина Галлимулина. Да, где я провела 12–13 лет. Для этого проекта вообще характерным оказалось распределение на местах. (Смеется.) Вот есть у тебя в анамнезе художественное образование — пожалуй в худпосты. И многие навыки на площадке «распаковывались» самым неожиданным образом.

Мика Липман. Вот тебе и краткий бэкграунд на полчаса. (Смеется.)

Сергей Кулешов. Зато тут много ценного, обьясняющего и вашу смелость, и нежелание играть по правилам фестивального кино. Но давайте ближе к фильму. Не берусь предсказывать реакцию зрителей, однако подозреваю, какой вопрос для них станет центральным. Например — «ребята, вы вообще в какой стране живете?». Тот мир, который вы создаете на экране — это явно не вполне Россия, потому что пространство практически лишено цинизма. Это и не совсем СССР, пусть в фильме и силен советский культурный код, и герои ваши инспирированы похожей системой ценностей. А еще есть щепотка Древней Греции и даже религиозные мотивы. Как вы сами для себя формулируете законы этого мира?

Даниил Меркулов. Ты начал с самого трудного. Дело в том, что происходящее с этим фильмом сейчас — фестивали, внимание, критика — несколько отгораживает лично меня от непосредственности восприятия.

Сергей Кулешов. Вспомни тогда, как ты объяснял команде, чем вообще вы заняты.

Даниил Меркулов. На ранних этапах обсуждений я собственноручно культивировал слово «миф». Мне оно казалось исчерпывающим. Хотя потом пришлось соорудить своего рода «карту мира» для правильной навигации.

Мика Липман. Достаточно быстро, правда, слово «мир» в ней было заменено на «миф».

Даниил Меркулов. Вот-вот. Само это действие, исправление «мира» на «миф» отражает интенцию фильма. Не столько даже высказывание, сколько его выразительное решение. Мы на час с небольшим превращаем мир в миф, и это принципиально. Я бы даже глагол «исправляем» продолжил использовать. 

Понятно, что, когда я в 22 года писал сценарий, мною двигала в первую очередь какая-то интуиция. И так даже лучше, не инерция ли «собирает» лучшие из мифов? (Смеется.) А атрибутов, некоторые из которых ты перечислил — советское, древнегреческое, православное, — там гораздо больше, чем можно объять сходу. Все ведь укладывается в своего рода «книжный» миф.

Сергей Кулешов. Эта эклектика, подозреваю, может отпугивать. Несмотря на то, что в фильме много эмпатии к героям, они дружат, любят, чувствуют в пространстве сосуществования такого количества этих самых мифов, что становится легко заплутать, потеряться.

Даниил Меркулов. Эклектика вообще не может быть слишком проста для восприятия. И буквальное восприятие здесь будет только мешать, так что отпугивание может быть полезным. Пусть червь сомнения закрадется, человек ведь, так или иначе, смотрит еще и на нашу интерпретацию времени. Мы не только живем в какой-то стране, мы существуем внутри эпохи. И «Лето…» — это либо не очень трезвая оценка реальности, либо попытка выдать связку неоднородных мифов за эту самую реальность. Меня устраивают оба варианта.

Мика Липман. Мы даже в Шанхае, где постоянно призывали смотреть этот фильм нутром, заметили: потребность в эскапизме усиливается. Ты хочешь прийти в кино, отдаться вымышленному миру, выпорхнуть из собственого на время. Я поэтому счастлив большому экрану на «Горьком фесте», поэтому хочу биться за прокат. 

Сергей Кулешов. Может, слово «отпугивать» не слишком точно отражает мои ощущения. Я просто почувствовал не эскапизм, а именно что «застревание». Я хочу жить в этом мире — с его идеализмом, коллективистским мышлением, страстью к героике. И тут же понимаю, что туда не встроюсь, т. к. циничен, токсичен. Это особенное чувство мерцания зрителя на границе между, топтание на входе — самое важное, по-моему, ваше открытие и большое достижение фильма.

Даниил Меркулов. Понимаю тебя. Поэтому, отчасти, это кино сразу было задумано монохромным. И визуальное решение, еще на стадии написания истории, подсказывало нечто подобное тому, что ты описал.

Сергей Кулешов. Стремление к совершенству? Предельную «красивость»?

Даниил Меркулов. Да-да. Ну вот мы договорились на миллион, и я сразу понимал, что для работы всех внутренних и внешних механизмов фильма, изображение должно быть максимально выразительным. Не в бровь, а в глаз. Отсюда и формат 4:3, и аскетичность, которая, даже будь у нас больше денег, никуда бы не делась.

Мика Липман. Удивительная реакция была у зрителей в Шанхае. Особенно нас поразили отзывы китайских кинокритиков. Европейцы вот тянули нас в сторону совсем другого разговора, скажем так — социокультурного, политического. А китайцы, приученные к просмотру такого арт-кино, с предельными деликатностью и внимательностью относились к форме. Все таки фестиваль класса «А» приучает мыслить искусствоведческими, видимо, категориями. Рецензии не обязательно были хвалебными, просто внутри обнаруживались необычные интерпретации тех или иных решений. Целые слои подтекстов вытаскивались.

Даниил Меркулов. У них своя высокая культура. Кроме того, там, видимо, не забыли окончательно, что такое «образная система». У нас же, наоборот, отказ от нее выдают за движение вперед. Хотя по факту так просто-напросто легче работать, не надо себя дополнительно обременять.

Сергей Кулешов. А как в Шанхае отреагировали на диалоги? В фильме же совершенно своеобычная речь, где и архаизмы есть. Да и вообще, язык даже для русского уха непривычный, полузабытый. Вы как вообще перекодировали реплики для иностранцев?

Мика Липман. Тот еще стресс был. Английские субтитры давно были готовы. Но английский мы знаем, примерно понимали, как сохранить мелодику языка. А когда читали на показе с суфлера китайские иероглифы — пугались. Но публика смеялась там, где должна была. И плакала с нами в унисон, пусть преимущественно и над вещами, которые над речью, в киноязыке.

Сергей Кулешов. Из-за того что мы все плюс-минус понимаем, откуда взята та или иная языковая модель, какие речевые паттерны привычны для разных ситуаций, нам вроде должно быть легче. Но меня, опять же, не покидало чувство ностальгии по языку, которого я толком не слышал в жизни, все больше — в советских фильмах, в советской прозе. Внутренней работы требует эта фиктивная, фантомная и болезненная ностальгия.

Даниил Меркулов. Ну для автора нет ничего ценнее, чем спровоцировать такую вот вибрацию. Это сразу выводит нас из категорий «хорошо-плохо» и прочей вредоносности.

Я вот понял вдруг, почему нам так важен был опыт международного фестиваля. Несмотря на то, что для российских СМИ Шанхайский смотр не стал так уж важен, несмотря на то, что это какое-то гетто с точки зрения наших медиа. Просто там понимаешь, что мировой кинопроцесс, который везде переживает не лучшие времена, все еще жив. И из-за взаимообмена, из-за попытки налаживания близких контактов, чувствуешь себя включенным в него.

Ведь, не буду скрывать, меня тоже пугала реакция. Потому что речь о фильме, вызывающем ту самую болезненность, о которой ты говоришь. Болезненность, которую, как мне казалось, может почувствовать только носитель русского языка и культурного кода. И вышло так, что иностранцы ее тоже интуитивно схватывают. Во многом благодаря своим компетенциям по части восприятия формы.

Сергей Кулешов. Карина, а как вы с Даниилом определяли наполнение этого мира? Предметно-вещная среда рождалась в вашем контакте или была предустановлена сценарием?

Карина Галлимулина. Ну вот Даня мне про аскетизм все уши прожужжал. (Смеется.) Ключевая сложность была в ограниченности ресурсов. Переводить на язык материи задумку, в которой есть элементы сказочности и условности, — тот еще вызов. 

Уже на площадке стало понятно: мир нужно герметизировать в пределах кадра. Поэтому ребята позволяли себе условности, театральность в актерской игре. И театральный же подход во многом перекочевал в художку. Вот, скажем, анекдотический случай: три главных героя сидят в грязевой ванной. Ты видел как это по итогу выглядит, пытались добиться поэтичности максимальной. Но ты не представляешь даже, что творилось за рамками кадра: тысячи людей вокруг, дети в зеленке, ругающиеся бабушки. Сюр какой-то. (Смеется.)

Даниил Меркулов. Я ведь, знаешь, в какой-то момент вдруг почувствовал, что только я и верю в мир, который мы создаем. То есть ребята верили в меня, а я верил в миф. Все, что происходило вне кадра, со стороны выглядело максимально нелепо. Магия только в плейбэке была, да и то ценой массы усилий и совпадений. Разок я даже посмотрел по сторонам и увидел… Нет, не то что все вокруг отключились… Скорее, всех придавило происходящее.

Сергей Кулешов. Про референсы по части кино я спрашивать не хочу…

Даниил Меркулов. Но ты у себя в канале написал, что у нас практически ремейк «Верных друзей» Калатозова! А я его даже не видел. И решил не смотреть перед нашей встречей. (Смеется.)

Сергей Кулешов. И правильно. Но что-то же тебя вдохновляет?

Даниил Меркулов. Сделать кино из другого кино я не могу и не хочу. Уместно, наверно, говорить о нашей текстоцентричной традиции. Я не могу ей не наследовать. Или вот музыкальной. В моем детстве было много русского рока. А ведь это не совсем даже рок, как часто говорят.

Сергей Кулешов. Как и советское кино — не совсем кино. Во всяком случае, не только. Даже по вашему фильму это видно. В какой-то момент ребята запевают «Житейское море». А для меня советский фильм — это фильм, в котором религиозные песни звучат фантомно. В котором Бога никогда нет, но он всегда подразумевается.

Мика Липман. Ты даже представить себе не можешь, как же мы всей группой кайфуем от советского кино! Вот прямо перед нашим разговором пошли смотреть на большом экране «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен» Климова. Это очень смешное, но и по-своему горькое кино. На нас работает! А ведь мы не жили в 1964 году.

И наслаждаемся этим явно не так же как наши отцы. А с большей дистанции. Она позволяет смотреть на то, как это кино двигало язык, изобретало свои художественные маршруты. Пожалуй, мы впитали не кондовые его правила, а некие принципы внутренние. Воздух, дыхание.

Даниил Меркулов. Наверно, само это ощущение — ностальгии по чему-то, чего ты не застал, — идеально работает как-раз таки в преломлении мифотворчества. То же нам говорили и в Китае. 

Я все чаще думаю о текущем разрыве с этой культурой. Как будто за 30 лет мы от нее максимально отдалились, но и эквивалента не нашли. Лишили себя и весь мир этого языка. А во мне живет вера в его необходимость.

Сергей Кулешов. Ты, может, метамодернист? (Смеется.)

Даниил Меркулов. Если под метамодерном мы понимаем отказ от отказа — я согласен на этот статус! Хочется переступить через культуру отказа, которая очень эффективна и абсолютно непродуктивна. В конце концов, мне непонятно, как можно отказаться от перспективы производить советское кино вне рамок Советского Союза. Звучит как сказка. (Смеется.)

Сергей Кулешов. А монтажную манеру — плавную, волнистую даже, — ты сразу для себя определил? Или нащупал на постпродакшене?

Даниил Меркулов. Опять же — на этапе сценария. Я сразу чувствовал, что будет присутствовать некоторая «квадратность» монтажа. Без нарезок и клиповых склеек. 

Сергей Кулешов. Это из сопротивления тенденциям нынешним? Или ты просто так мыслишь сам?

Даниил Меркулов. Да нечему особо сопротивляться. Материал продиктовал.

Мика Липман. Да и тенденций толком нет. Мне вот смешно, когда начинаются разговоры про арт-мейнстрим. В России его нет как класса. Арт-мейнстрим — это когда наш фильм стримили на Шанхайском фестивале. (Смеется.)

Пора изжить эти классификации. Вот Джеймс Кэмерон снимает мое любимое авторское кино. Слышали же про «Аватар»? (Смеется.) Я вообще как продюсер хочу, чтобы фильм наш окупился и принес прибыль. Потому что это — кино.

Сергей Кулешов. Ты сейчас не на продюсера похож, а на своего героя-идеалиста.

Мика Липман. Тогда я доволен собой.

Сергей Кулешов. Видимо, опять же, из-за этой своей вибрации, которую вы передали фильму, вы все звучите одновременно и как психи, и как единственные нормальные люди. Потому что сохраняете надежду на героизм. Мы все, кстати, как то можем вернуться к общественному запросу на героизм? Как в том же советском кино? Или это уже утрачено совсем?

Даниил Меркулов. Может, во мне юность говорит, но по-моему герои в принципе возможны только во время, полное людей. Я имею ввиду человечность как таковую. Некий базовый идеал. Надо как-то понять, что самоцель не героизм, а человечность.

И во мне постоянно что-то борется. Видимо, идет внутренняя борьба между психом и нормальным. (Смеется.)

Мика Липман. А мне вот кажется, что запрос на героизм никуда не уходил. Просто был утоплен вглубь, скрыт другой системой приоритетов. 

Сергей Кулешов. Ну хорошо, а посильной репрезентации такого героизма — не плакатного, таких достаточно, — вы бы хотели больше? Просто у вас это работает во многом благодаря тонкости мембраны между наивностью и идеализмом. Без этого легко было бы впасть в китч или в пропаганду.

Даниил Меркулов. Про мембрану — взял на вооружение. (Смеется.) Вообще, все эти колебания, натяжения, напряжения — центральные для фильма процессы. И, наверно, углубляя процесс их фиксации, мы приближаемся вот к этому собственному пониманию и человека, и героизма. Я недавно понял, что для режиссера вообще принципиально жить в постоянном напряжении, пока тебя не отпустит материал. Как и для любого человека, ему необходимо поддерживать в себе противоречивость, уметь просыпаться Божьим созданием и засыпать червяком. А в российской киноиндустрии накопленная усталость мешает этому необходимому натяжению. Я понимаю, конечно, в чем трудность времени, в котором мы живем. Но сколько можно отдыхать?..

Мика Липман. Если говорить о наивности и идеализме, для меня есть еще одна важная производная — мечта. Я бы хотел, чтобы у кинематографистов и не только у них появилось пространство для мечтаний. То, что мы сейчас сделали, — плод этого пространства. Дальше будет другое. Но мы просто научились мечтать. И, хочу верить, не дадим себе разучиться.