В кинотеатрах все еще можно найти «Лето в Бадене» — одновременно и экранизацию, и историю написания, и размышление на тему одноименного романа Леонида Цыпкина. Впервые фильм был представлен на 4-м Фестивале актуального российского кино «Маяк». Сергей Кулешов поговорил с режиссером Антоном Желновым и автором сценария Юрием Сапрыкиным о трагедии подцензурного писателя, визуальном решении картины и о рефлексии эпохе застоя.
Сергей Кулешов. Вы зашли на сложную территорию: роман «Лето в Бадене» непростой не только на уровне сюжетики, но и с точки зрения синтаксиса. Как вы искали способы перевести его сперва в сценарий, а затем и на экран без потери этой своеобычности?
Юрий Сапрыкин. Наш фильм, я не устаю повторять, не является прямой экранизацией.
Антон Желнов. А не надо было называть его «Лето в Бадене»! (смеется)
Юрий Сапрыкин. Это, скорее, история появления романа. Мы не пошли по пути прямой адаптации книги, потому что тогда неминуемо пришлось бы делать нечто галлюциногенное, гипнотическое. Нашей же задачей было сделать кино про время. Единственное, что могу тут сказать: я целенаправленно писал первый вариант сценария так, как это было принято в 1970-е. Литературный сценарий, киноповесть.
Сергей Кулешов. Вы его сберегли в таком виде?
Юрий Сапрыкин. Он где-то лежит. Мы с Антоном долго придумывали композицию. А то, что я настрочил потом, это скорее текст для чтения. Быстро стало понятно, что этот материал не адаптируется к современным индустриальным реалиям. Пришлось делать американку и в последующих драфтах работать уже с ней. Словом, в первоначальной версии это был трибьют скорее времени, чем конкретно Цыпкину.
Сергей Кулешов. Видел, что Василий Степанов после просмотра фильма написал о «минус-приеме» в работе Алишера Хамидходжаева. Мне это показалось очень точным, потому что в современности вообще не узнается его взгляда, а вот в театрализованных сценах с Достоевскими — наоборот. Потому что и в романе жизнь четы в Бадене описана вязко, тягуче. Вот и камера стоит себе, и только на крупных планах проявляются дрожания, вибрации. Антон, как к вам пришло это решение?
Антон Желнов. Мы его искали. Довольно прагматично добивались эффекта отстранения. Или остранения, мы же знаем, что Шкловский просто забыл дописать букву. Мы с Алишером, выходит, действовали по Шкловскому. На этапе раскадровок решили: история будет сделана с отстранением, но при этом с абсолютным вниманием к человеку в кадре. То есть сверхкрупные планы сведем до минимума, лезть в душу к героям не будем, уберем все, что приводит к экстремальному эмоциональному подключению. И, вместе с тем, отводить камеру нельзя, нужно с достоинством держать средние и общие планы. Заданность на визуальную сухость должна вести к тому, что не будет никаких манипуляций в попытке воспитать в зрителе любовь к героям.
Юрий Сапрыкин. Этот текст похож на магму. И этим далек от других образцов литературы эпохи застоя. В нем все плавится, кипит. А у нас, как сказал Стас Тыркин, изысканный минимализм. И в этом фильм хочет быть похожим на кино эпохи застоя.
Сергей Кулешов. Контраст. Но, насколько я понимаю, и сам Цыпкин жил внутри подобного противоречия. Застойный писатель, который не очень хотел воспроизводить литературу, в контексте которой был вынужден обитать. Об этом свидетельствует и посмертный успех на западе, и похвала Сонтаг.
Юрий Сапрыкин. Это если полагаться только на «Лето в Бадене». В других вещах Цыпкина ощущается, конечно, сильнейшее влияние Трифонова. Разумеется, это не соцреализм, но все равно традиционная психологическая проза. А «Лето в Бадене» оказалось прорывом за флажки. Одна моя знакомая, большой ценитель литературы, после прочтения романа задавалась вопросами: «Как он это сделал? Откуда он это взял?». Он, не имевший никакого прямого отношения к андеграунду того времени, читавший то же, что и все остальные — как он из ничего создал эту модернистскую прозу? Понятно, был Фолкнер, но Фолкнер был у всех, а писать так как Цыпкин не мог и не хотел никто.
Сергей Кулешов. У вас появился собственный ответ на вопрос «Откуда он это взял?» после работы над сценарием и над фильмом?
Юрий Сапрыкин. Этот текст рождается из развернутой во времени боли. Пять лет продолжается этот процесс: отъезд сына, увольнение из института, травля, забвение. Его жизнь методично уничтожали. И он в это время пишет роман. Там эхом отдается эта личная катастрофа, взрывная волна от нее попутно уничтожает конвенции литературного языка. Он перестает испытывать страх внутри текста. Появляется другая степень свободы.
Сергей Кулешов. Отсюда, быть может, и отстранение о котором Антон говорит? В нем, как мне кажется, есть элемент сопротивления разного рода тенденциям последних двадцати-тридцати лет. Вроде Театра.док или «Новой драмы». Для них не свойственна такая подчеркнутая театральность, по-своему старомодная.
Антон Желнов. Давайте комплексно отвечу про театральность. В романе Цыпкина мир, по которому путешествуют Достоевские, тоже очень игрушечный, условный. Там же не только Баден, но и Дрезден, и Висбаден, и Франкфурт-на-Майне. Просто Баден становится кульминацией, местом, где Федор проигрывает. Но поезд, на котором они едут, в описаниях Цыпкина катит чуть ли не по детской железной дороге. Тут мы встали перед выбором: снимать на натуре в Бадене, что дорого и трудно, или оперировать к театральности. Мне с этим помог просмотр фильма Луи Маля «Ваня с 42-й улицы». Там артисты, в том числе и Джулианна Мур, разыгрывают «Дядю Ваню» Чехова в заброшенном ангаре старого нью-йоркского театра. И этот фильм показался мне точнейшим референсом, похожим подходом хотелось вооружиться для съемок «Лета в Бадене».
Сергей Кулешов. К слову, и в книге Достоевские ходят по одним и тем же улицам. Баден кажется не только игрушечной, но и замкнутой системой. Удивительно, что вы такие условные декорации создали с Григорием Пушкиным — художником-постановщиком, который сейчас часто работает над модными фильмами-сказками.
Антон Желнов. Он очень воодушевился. Понятно, что для любого художника, как ни странно, проще превратить Минводы в Европу позапрошлого века: почистить улицы, положить плитку того времени, спрятать стеклопакеты. Но это и слишком понятная задача, для нее есть другие картины, разные исторические блокбастеры и, как вы сказали, сказки. Грише, как оказалось, интересно было от всего этого отвлечься и поработать с театральностью, с минимализмом.
Сергей Кулешов. Как вы придумывали эти локации?
Антон Желнов. Гриша предложил в качестве макета европейский вокзал. Образец промышленной архитектуры, которая только начала развиваться в XIX веке. Нечто похожее на вокзал в Антверпене и, одновременно, на конструкцию Эйфелевой башни. В качестве референса был взят, конечно, «Вишневый сад» Эфроса. И вообще минимализм декораций того Театра на Таганке, противопоставленный МХАТовским пышности и размаху.
Сергей Кулешов. Хочется пока остаться в фарватере вот этого контраста между Баденом Достоевских и застоем, в котором оказался Цыпкин. У вас в современной протагонисту сюжетной линии сохраняется богатый предметно-вещественный мир. Это было прописано еще на уровне сценария?
Юрий Сапрыкин. Все было в сценарии. Не каждая, конечно, баночка. Но мне было важно населить это пространство приметами времени. Не только конкретными артефактами, но и цитатами, аллюзиями.
Антон Желнов. Важную фразу сказала издатель Ирина Прохорова: «Люди, прошедшие блокаду Ленинграда и Великую отечественную, видели абсолютную ценность в овеществлении этого мира, в создании уюта. Даже через котлеты и пирожки из Елисеевского».
Юрий Сапрыкин. Да, ведь все советское время велась активная борьба с мещанством, потребительство строго осуждалось. А после войны , бедности, разрухи, коммуналок люди вдруг стали обставлять свой быт. Спасались вот в этой домашней мещанской жизни. Об этом и многие фильмы, книги эпохи застоя.
Сергей Кулешов. Что касается застоя, я вижу в вашем фильме, с одной стороны, почтение к той эстетике, с другой — попытку от нее отстроиться. Поговорить о том времени с позиции зримой дистанции. Нет прямой стилизации под то кино, нет пленочного изображения.
Юрий Сапрыкин. Вы правы. В этом фильме много почтения и нежности к тому времени и к той культуре. Но взгляд получился несколько сторонним, как у пришельцев. Не изнутри. Как будто искоса, с пониманием всей тяжести времени.
Когда я начал писать сценарий, я смотрел много советских фильмов 70-х. У меня там была своя, личная и возрастная перекличка: главный герой того времени — мужчина за сорок в кризисе. Эта параллель меня зацепила.
Сергей Кулешов. Откуда в фильме взялся фрагмент встречи Цыпкина с андеграундной тусовкой? Как тут появился Довлатов?
Юрий Сапрыкин. Это единственная стопроцентная выдумка в фильме. Никак не мог там Цыпкин оказаться. Фрагмент нужен был для того, чтобы подчеркнуть чужеродность протагониста. Наверно, для окончательной зарифмованности его надо было еще на заседание Союза писателей отправить, чтобы точно дать понять зрителю, что герой там лишний. Он и в официозной, и в подпольной среде чужой. Он совсем не понимает природу своего таланта, а главное — не знает, как им распорядиться. Он прожил жизнь далекую от обоих этих полюсов. И теперь чувствует себя скованно среди богемы. А про Довлатова, наверно, Антон расскажет.
Антон Желнов. Его не я придумал, но мы не могли понять, как его представить в кадре. То ли максимально узнаваемым, то ли чуть стертым. Сыграл его в итоге актер Глеб Савчук, который мне приглянулся и сходством портретным, и ростом высоким. Был даже сперва соблазн позвать артиста, который сыграл Довлатова у Германа-младшего, но хотелось избежать позерства. Все таки Довлатов у нас узнаваемый, но и условный. Как тот же, допустим, Тургенев.
Сергей Кулешов. И все же — именно Довлатов с его дилеммой уехать-остаться, печататься-прозябать.
Антон Желнов. А мог быть Бродский. А мог быть Виктор Ерофеев.
Юрий Сапрыкин. Виктор Ерофеев не мог быть.
Антон Желнов. Ну это я про условность говорю. Любой выходец из ленинградского круга.
Сергей Кулешов. А как вы придумывали сцену с андерграундной тусовкой, на которую случайно попадает Цыпкин?
Юрий Сапрыкин. Эта сцена стала предметом наших острейших разногласий. Единственная такая.
Сергей Кулешов. Расскажете об этом?
Юрий Сапрыкин. В сценарии этот фрагмент был представлен, как спонтанная встреча Цыпкина с какими-то полунищими поэтами из кафе «Сайгон», которые тащат его к себе на подпольную тусовку. Там стоит ор, пьяные разговоры. Для меня в этой сцене был безумный алкоголический флер. А беседы там должны были быть на манер разговора Басилашвили с финном в «Осеннем марафоне». Люди еле языками ворочают. И когда я узнал, что Антон решил снимать эту сцену в музее Бенуа, я несколько опешил. Даже пришлось сценарий править.
Антон Желнов. У меня было представление скорее о салонном действе. Все эти представители ленинградской культуры тут собираются у какого-то мецената, покровителя искусств.
Юрий Сапрыкин. Лев Яковлевич Лурье вам, Антон, сказал бы, что такие салоны были в Москве, но не в Ленинграде. Потому что Москва была богатой, а Ленинград бедным. В Ленинграде просто пропивали последние копейки и не думали ни о какой карьере.
Антон Желнов. Такое вот вышло обобщение.
Сергей Кулешов. Почему вы решили разделить две эпохи с помощью разного цветового решения? Застой — цветной, а позапрошлый век — монохромный.
Антон Желнов. Нам надо было поженить XIX и XX века. Самое простое решение — разделить их по цветам и регистрам — оказалось самым точным. Огромную роль тут сыграл поиск максимально бесшовных переходов между эпохами. Чтобы это было не двумя разными каналами на советском телевизоре, но пространством одного произведения. И один актер — Филипп Янковский — играет двух персонажей, Цыпкина и Достоевского. А руководствовались мы примером Глеба Панфилова, у которого в «Начале» тоже две эпохи. И пусть они обе черно-белые, но там несколько разный цветовой диапазон.
Сергей Кулешов. Разная контрастность, да.
Антон Желнов. А с цветным изображением в линии застоя было принято такое решение: увести визуальный ряд в сторону выцветшей фотографии. Чтобы эффект был как от продукции «Свемы». На цветокоррекции глушили краски. Пространство чуть бледнее, чем в исходном изображении. Когда все это совпало на монтаже, мы были счастливы. Кино сложилось. Раздробленность материала побеждена.
Сергей Кулешов. Кстати, о победе над раздробленностью: у вас ближе к финалу есть монтажная секвенция, в которую собираются крупные планы всех героев, в том числе и второстепенных. Это решение как появилось?
Антон Желнов. Из моей любви к фильму Пола Томаса Андерсона «Магнолия». Там разные истории тоже собираются в одну. И я до сих пор помню фразу из рецензии Алексея Васильева на «Магнолию» в журнале «Афиша»: «Судьба — это общество». В этом фильме все люди связаны, все под Богом ходят. А у нас в картине эта монтажная фраза была скреплена образом Сикстинской Мадонны, на которую смотрит Достоевский. Все — и Леня, и Гиля, и администратор гостиницы — все ходят под этой Мадонной.
Юрий Сапрыкин. Мы же по сути смотрим моноспектакль. А потом вдруг все главные и побочные герои собираются усилием воли в одном пространстве, в одной практически комнате. Для разговора. Тут есть какой-то, опять же, мотив из застойной эпохи.
Сергей Кулешов. А встреча Цыпкина с Достоевским?...
Юрий Сапрыкин. Здесь прерывается его существование в двух реальностях. Вообще, то, что появляется эта тема , с Достоевским — некоторая неожиданность для самого Цыпкина. Она то и дело вторгается в его реальность, корректирует какие-то детали в ней. Затем — распутье, развилка: то ли два времени слипаются, то ли протагонист начинает покидать свое. То раздвоение, та диссоциация, которые преследуют его все время, постепенно снимаются. В своем времени он уволен, разбит, его тут ничего не держит больше. И сквозь обломки проступает другое время.
К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:
Google Chrome Firefox Safari