Этот выпуск посвящён молодому кино и авторам, которые делают первые шаги, ищут язык и форму. Он обращён к дебютам на российских фестивалях и зарубежному кино, пробивающемуся к зрителю сквозь границы. Также исследуются театр, музыка и современное искусство — всё, где рождается новое высказывание.

Михаил РатгаузИскусство одиночества — это важно

Михаил Ратгауз
Михаил Ратгауз

24 октября завершился XXXVI МКФ «Послание к человеку». Помимо главных конкурсов, на фестивале прошло множество специальных программ, одна из которых — «Новые голоса», существующая последние 5 лет, — уже успела стать настоящим синефильским феноменом. С ее составителем Михаилом Ратгаузом, кинокритиком, куратором и преподавателем, поговорил Никита Гриньков. Обсуждение принципов программы и метода отбора вылилось в философский разговор о чудовищности социума, внутреннем путешествии и противостоянии нейросетям через искусство несовершенства.

Никита Гриньков. Спасибо вам за возможность разговора, потому что для меня «Послание…» во многом ассоциируется с «Новыми голосами», несмотря на то, что программа появилась только в 2022 году. Здесь сразу же возникает вопрос: каким образом на фестивале документального кино появился островок игровых фильмов? Как вы пришли вот к этой идее?

Михаил Ратгауз. Я ни к чему не приходил, мне предложил делать эту программу Леша Медведев, который был программным директором «Послания» много лет. И, кстати, это древний стереотип, что «Послание» — фестиваль исключительно документального кино. Таким он был только первые, по-моему, три или четыре года, начиная с 89-го. На самом деле за этим скрывался вполне конкретный практический интерес: народ не собирался на документальное, и все было расширено в сторону игрового и анимации. Кроме моей программы, сейчас на фестивале есть «Двойные вершины», которые сплошь игровые. Так что это не то чтобы первооткрывательский жест. Но Леша знал, что эта идея очень мне понравится. Для меня это была программа мечты в каком-то смысле. Поиск такого странного, своеобразного, самостоятельного кино. Поэтому я не смог отказаться.

Никита Гриньков. С программой 22-го года у меня есть особая связь: тогда был показан фильм Элеонор Вебер «Ночи больше никогда не будет», который подтолкнул меня на первый полноценный текст. Меня интересовала та существенная трансформация взгляда, что рождается под натиском оптических костылей: дроны, ПНВ и, конечно же, камеры. Вы помните этот фильм, впечатления от него?

Михаил Ратгауз. Помню прекрасно, но моя мотивация была другой. Шла осень 2022-го, и я чувствовал необходимость в фильме, говорящем о войнах. Вообще, я в первый раз работал тогда на «Послании», и атмосфера этого года была несравнима ни с одним другим после него по степени внутренней интенсивности… Это было какое-то объятие. И фильм Вебер был для многих одним из самых острых опытов на фесте, он попадал в очень больное место.

Красота этого фильма еще и в том, что он очень холодный, сухой. Это звучит пейоративно, но Вебер была права, когда решила говорить о страшных вещах максимально трезво. Мне кажется, поэтому фильм и производил такой эффект. В нем не было никакого давления на зрителя, а только приглашение к совместности. Мощная оптика, которая встречается не так часто. Впоследствии мы звали Элеонор Вебер в жюри, и она даже согласилась, но в итоге не приехала.

«Ночи больше никогда не будет», режиссер Элеонор Вебер, 2020

Никита Гриньков. За счет своей темы, ощутимого отстранения и полной технологизации взгляда фильм производит сильнейшее впечатление и сегодня, спустя несколько лет. Его актуальность лишь возросла.

Михаил Ратгауз. Вебер же прямо нам предлагает поменяться местами с военными летчиками. Она не смотрела на все с расплывчатой общегуманистической позиции, привыкшей сортировать на хорошее и плохое, а пыталась примерить оптику воюющего человека без осуждения. Мы идентифицируемся с этими людьми в летающих машинах над Ираком, не понимающим, кого они видят в прицел. Это очень крутой прием, когда мы встаем на ту сторону, на которой не хотели бы оказаться. Хотя там тоже люди.

Никита Гриньков. Ежегодно вы пишете вступительный комментарий к «Новым голосам», и в дебютном 22-м году вы закончили его словами:

Все фильмы однажды видишь впервые, и эти вы посмотрите в первый раз. Программе будет дорого, если вы не станете выходить после сеанса на улицу с приятным чувством повторения, со «сладким мигом узнавания», со старым удовольствием от рецептуры. Программа надеется, что вы найдете в этом кино продуктивную загадку, что оно оставит после себя эхо.

Этот принцип «продуктивной загадки» остался прежним?

Михаил Ратгауз. Вы здорово подготовились. Слушайте, да… Сейчас в кино очень мало продуктивной загадки, и чем дальше, тем меньше. Эти изначальные принципы были сильно скорректированы двумя обстоятельствами. Первое, очевидно, это невозможность получить все фильмы в Россию, и все это шло по нарастающей. В каждом году было по паре фильмов, которые я очень хотел показать, но мне их не давали.

Вторая, более общая проблема заключается в том, что программа с самого начала упиралась и не хотела смотреть в сторону эстетической нивелировки. А между тем это глобальный агрессивный процесс, особенно в эпоху гиперинфляции кино. Я часто вспоминаю одну удачную метафору из фильма Йоргена Лета, классика датской документалистики, о велосипедных гонках в 70-х годах во Франции[«Воскресенье в аду» 1977 года — прим. автора], где упоминается пелотон — ситуация в гонке, когда группа велосипедистов формирует из своих тел массивное ядро. Оно облегчает движение тем, кто находится внутри; условно говоря, ты движешься как часть единого большого организма. Но если ты выползаешь куда-то вперед или назад, то становится сложнее, потому что тебя не толкает вперед коллективная аэродинамика. С искусством происходит ровно то же самое. Сейчас мы видим распространение культуры консенсуса. На мой взгляд — в катастрофических масштабах. Консенсус есть в самой логике медиа, но изнутри своей работы отборщика я ощущаю его подушкой, которая душит кино. Это прекрасно видно по всяким ежегодным топ-листам. Ты смотришь 80 мировых изданий и видишь одни и те же 12 фильмов, которые немного ротируются. Это комфортная и социально одобряемая позиция, культура поощряет такую унификацию. Почему она это делает? Потому что мы обессилены, мы лишены способности и даже внешнего импульса к самостоятельному мышлению. В этом смысле культура XX века была очень прокачанной, мускулистой: самостоятельность становилась предметом культа.

В XXI веке есть отдельные попытки двинуться в эту сторону, но пространство заполняется гигантской массой контента, связанной с технической доступностью и удешевлением производства. И все это на фоне какого-то медийного бешенства. А какие у вас отношения с медиа? Вообще, для вас медиа — это важно или нет?

Никита Гриньков. Медиа уже неразрывно связано с нашим образом жизни. Я родился в 2000 году и постоянно присутствовал в среде цифровых медиа. Что же касается нескончаемого потока информации, то он шокирует. В начале прошлого века кинотеатр был единственным местом, где ты мог увидеть движущиеся картинки, была какая-то неосознанная визуальная диета. Сегодня же образы захватили планету. Это абсолютная победа тотальной машины по производству образов, и, конечно, революция в технологии медиа стала решающей.

«Неверно понятые», режиссер Джеймс Н. Киниц Уилкинс, 2026

Михаил Ратгауз. У Кассаветиса был фильм «Женщина под влиянием», и наши эстетические процессы восприятия или выбора тоже находятся под воздействием. Я не хочу звучать как человек, отрицающий реальность. Если ты отрицаешь реальность, она бьет тебя по голове, это неизбежно. Но гигантское давление — и это не только инфляция образов, о которой вы сказали, но и другие механизмы, например фестивали, гранты, система создания новых имен или утверждения старых, — все это исходит от машины культурной индустрии, которая движется в одном темпе с медиа.

Возвращаясь к вопросу о продуктивной загадке, я в нынешнем году начал думать о том, что по своей природе эта программа протестная. Было, наверное, пару раз за пять лет такое, чтобы об авторах этих фильмов в России кто-то слышал. Как правило, эти люди тут совершенно никому неизвестны. И у меня была иллюзия, что вот, я тружусь и нахожу в один год пять режиссеров, и в следующем году еще пять, и надеюсь, что через пару лет они снимут новые фильмы. Но этих фильмов нет. Потому что, как правило, самостоятельность наказуема.

Никита Гриньков. Может, это цена за такую возможность протеста?

Михаил Ратгауз. О «Новых голосах» говорят — авторская программа. Да, конечно, и в этом отличие от многих программ, которые собираются по другому принципу, гораздо более щадящему для куратора. Я возьму только то, в чем я уверен на 90‒95% минимум, а лучше на все 100. И это мой выбор. В этом есть упор, и ты за него платишь гигантским количеством энергии, времени и всего остального. Можно не упираться, безусловно, как это делают многие из моих коллег, но тогда это теряет для меня смысл. Это такая добровольная жертва в честь божества… короче, в честь веры в фигуру автора. Те же «Неверно понятые» Уилкинса прямо утверждают, что автор — это битая карта. И Уилкинс прав, когда через историю непризнанного режиссера задает вопрос: «А это вообще еще кому-нибудь нужно?» Ведь его герой сошел с рельсов ровно потому, что не смог вписаться в эстетическую реальность. Сама фигура автора сегодня сильно обесценена, и то, что я продолжаю на ней настаивать, напоминает упертость камикадзе. Я каждый год думаю: «Надо придумать другую программу, уже не могу больше». Но пока продолжаю упорствовать.

Никита Гриньков. Такая вера становится нематериальным основанием для реального жеста. Да и вообще наделяется полномочиями определять, что реально, а что нет. В программе этого года нашлось место для фильма, который напрямую касается вопроса веры и религии — «Воскресенья» Алауды Руис де Асуа. Сюжет о молодой девушке, собирающейся вступить в монашеский круг и добровольно порвать с мирской жизнью, выделяется простотой повествования, откровенностью посыла. Кажется, что это самый зрительский фильм из «Новых голосов».

Михаил Ратгауз. За пять лет существования программы не было ни одного настолько эстетически популистского фильма, как «Воскресенья». Я крепко думал, брать его в программу или нет, но он точно передает зумерскую чувствительность к истинности, совершенно нехарактерную для предыдущего поколения, миллениалов. Я ощущаю ее как жажду, потребность, тоску. Собственно, фильм «Желание небес» Генриха Игнатова об этом, как и фильм «Великие люди» Артема Сенковского и Ксении Гаун из международного конкурса 2023 года. О религиозном ренессансе у зумеров, который стал глобальным явлением, написано много. И у меня в Питере есть молодые друзья, которые вдруг заинтересовались христианством. А за «Воскресенья» я проголосовал потому, что не видел более точного описания этой потребности. Хотя сама Асуа, если судить по ее интервью, хотела чего-то другого. Но это моя программа, что хочу, то и делаю (смеется). Это исключительный выбор, такого кино никогда не было в программе.

«Воскресенья», режиссер Алауда Руис де Асуа, 2025

Никита Гриньков. В продолжение темы веры: мне кажется, что во всех фильмах программы превалируют два образа, на первый взгляд противоположных друг другу, но в действительности имеющих глубинную связь. С одной стороны, это сквозной мотив природы: в названиях фигурирует небо, море; пустыня в «Алжирских дорогах» Рабаха Амер-Займеша становится самостоятельным героем, как и горы в «Желании небес». Это настойчивое присутствие материального мира, в которое камера уперто вглядывается, словно жаждет в нем что-то обнаружить. С другой стороны, это ощущение потустороннего, быть может, божественного, чего-то неуловимого. Ощущается попытка забраться на метафизический уровень, неподвластный материи.

Михаил Ратгауз. Безусловно. Наверное, эти две темы можно соединить в метафору подъема. Девушке из «Воскресений» не хватает лучшего, что может предложить ее повседневность, она хочет чего-то, что над этим. Таким же образом романтики воспринимали природу, они видели в ней мать. С одной стороны, она тебя родила, а с другой — она невообразимо больше тебя. И обе этих вещи — это суперактуальные desires сегодняшнего момента, немцы называют это Sehnsucht[Томление духа — прим. автора]. Почему? Потому что нам мало нас самих. И устройство нашей жизни в 2026 году создает чувство дефицита. Я не знаю, переживают ли это зумеры на самом деле, но как будто перенасыщенность сегодняшнего мира разнообразными внешними раздражителями не наполняет, а, наоборот, создает ощущение пустоты. Отсюда желание чего-то «еще», и этим «еще» может быть встреча с великаном по имени Природа, а может быть, встреча с другими великанами. Скажем, с Иисусом Христом.

Мы как-то разговаривали с поэтом Варей Недеогло, и Варя заметила: «Мы довольно идеалистическое поколение». Она, естественно, не может говорить за все поколение, но она так это ощущает. И я так это ощущаю. Правда, чистых зумеров в программе этого года нет, кроме Диего Эрнандеса, которому 29 лет, но как импульс, желание, потребность это присутствует. Особенно в «море, море, море, море» Даши Лихой и в «Желании небес» Игнатова. 

«Желание небес», режиссер Генрих Игнатов, 2026

Никита Гриньков. Не менее решающей для программы оказалась тема дороги. В комментарии к «Новым голосам» в этом году вы упомянули книгу Клушанцева «В стороне от больших дорог», что прекрасно описывает стратегию периферийной тропинки, некой маргинальной линии движения, избегающей централизации. Это и дальнобои из «Алжирских дорог»; неподвижное путешествие приятелей из «Желания небес»; тоскливый и хрупкий отпуск по цифровым ошметкам побережья из «моря...»; да и те же «Воскресенья», где путешествие пролегает в плоскости духовного. Возможно ли в наш век комфортабельного евроремонта и такси бизнес-класса в духе «Космополиса» Кроненберга такое путешествие и нужно ли оно нам?

Михаил Ратгауз. Возможно. Это же путешествие к себе. Эта идея сейчас выглядит мегареволюционной, хотя она простая, банальная. Но как мало людей на нее решаются! Потому что буквально все преграждает путь к себе — и прежде всего социальность. Это прямой враг путешествия, потому что оно предполагает уединение, а социальность толкает нас в абсолютно другую сторону. И протестность «Новых голосов» в том, чтобы искать людей, достаточно отчаянных и уверенных в этом путешествии, чтобы продолжать его в своих фильмах.

Спасибо вам, что ищете рамку программы, но я увидел другую рамку, причем постфактум: в ней сплошные диссиденты. Кроме Асуа, прекрасной испанской девушки с успешной карьерой и кучей призов. Уилкинс — какой-то бруклинский чел, который стоит на принципиальной позиции: «Я не с вами». Даже по отношению к своим же инди-собратьям по Америке, поэтому он с такой злостью раздает пинки А24 и «Неону». Диего Эрнандес — провинциал, он живет в городе почти без кинопроизводства, в Тихуане, с матерью, мало куда выезжает. Это то, что по-английски называется natural: все сделано им из самого себя в стесненных условиях. Я смотрел видео с Эрнандесом на одном чилийском фестивале, куда его позвали, и он оказался стеснительным, смущенным чуваком, который вообще не знает, что такое популярность или социальная востребованность. Рабах Амер-Займеш — человек совершенно другого возраста, но абсолютный диссидент во французском кино. Он практически не работает с французскими звездами, существует вне индустрии. Лихая и Игнатов, быть может, в меньшей степени диссиденты, потому что у них есть свое гнездо, свое лукошко экспериментального кино.

И когда идет речь о гуманитарной миссии программы, то она заключается в том, чтобы разглядеть людей, которые стоят на обочине, и сказать им: «Дорогие, мы тоже постоим с вами». Это как у Монтеня: «С меня довольно очень немногих, с меня довольно и одного, с меня довольно даже ни одного». Мне кажется, это исключительно протестная позиция. 

Кстати, те же «Алжирские дороги» полностью отдались путешествию, оно буквально сформировало фильм. Там же нарратив меняется по принципу эстафеты, одни герои внезапно уходят, другие приходят. Это выглядит не то чтобы революционно, но странно, обычно так не делают… Просто автор поверил в волю путешествия, в его естественную волю.

Никита Гриньков. У него какая-то соскальзывающая драматургия…

Михаил Ратгауз. Да, это постоянные сдвиги. В «Крыше без неба» это последовательный структурный принцип. Свобода образуется за счет сдвига, неравенства рассказа изображению, саундтрека — картинке и так далее.

«Крыша без неба», режиссер Диего Эрнандес, 2025

Никита Гриньков. Там все построено на несовпадении, а также на опредмеченной памяти, через которую герой пытается пробраться к некоему отсутствующему ядру своего Я, смыслообразующей лакуне. Финальный эпизод со сборкой модели дома походит на терапию с помощью искусства, созидательного жеста, собирающего прошлое в устойчивую конструкцию. Упомянутая стратегия сдвига лишает зрителя привычного комфорта, что можно расширить до всей программы в целом. Очевидно, что более коммерческие проекты не могут себе позволить экспериментировать с резкой сменой эстетических регистров. Мне кажется, что именно в поиске нового, неординарного зрительского опыта и заключается цель «Новых голосов». То странное чувство, когда все идет не так, как ты планировал.

Михаил Ратгауз. Да-да, комфорт… По поводу поколений, а это вопрос, который меня очень занимает, Уилкинс в интервью MUBI о «Неверно понятых», говорит, что да, безусловно, теория поколений притянута за уши, но в реальности поколение — это выбор. Это не связано с годом твоего рождения, а определяется решением: будешь ли ты кем-то, по кому можно описать твое поколение, или нет. И поколение миллениалов, с которым у меня сложные отношения, — это поколение про комфорт на 300%, оно им отравлено. А там, где появляется комфорт, возникает культура как часть быта, деталь обстановки. Как в офисах Силиконовой долины или в милых коворкингах, где создается приятная рабочая среда обитания, культура также должна быть не менее приятна в потреблении. Поэтому для меня невероятно ценна потребность 20-летних отказываться от эргономики в сторону чего-то более амбициозного, сложного.

Никита Гриньков. Каким образом происходит отбор фильмов в программу? Вы рассматриваете заявки, что летят со всего мира? Или же сами находитесь в постоянном поиске hidden gem’ов в лабиринте малоизвестного кинематографа? 

Михаил Ратгауз. Я первым делом шел по накатанной. Есть множество синефильских изданий на разных языках. Например, в Аргентине гигантская синефильская культура. Там проводят ежегодные опросы, и я, пропуская топ-листы в больших изданиях, отправляюсь туда на поиски родственных душ. Это дико сложная задача — найти кого-то, кто думает или чувствует, как ты. За пять лет я почти не нашел такого человека, про которого могу сказать: «Этому чуваку я точно верю». Есть несколько критиков, например австриец Патрик Хольцапфель или бразилец Фелипе Фуртадо, но их очень мало. И для того, чтобы собрать программу в пять — семь фильмов, я работаю больше полугода, и смотрю, наверное, пару сотен фильмов, и это не преувеличение. Но в какой-то момент меня перестал удовлетворять такой метод вычесывания интересного из вторсырья (смеется), и я с прошлого года практикую blind dates. У меня есть доступ к большой фестивальной платформе Festival Scope, где есть фильмы, на которые не нужно посылать запросы, и я смотрю все подряд. Результатом такого свидания вслепую стала «Крыша без неба», потому что я ничего не знал об Эрнандесе, не видел его ни в каких списках. Я просто включил фильм и сразу в него влюбился. Чтобы найти своего суженого, свою девушку (смеется), — тебе надо постараться, это вопрос удачи.

Дальше возникает еще один механизм, который опять строится на вере… У Гёте есть роман «Избирательное сродство», и во мне присутствует вера в избирательное сродство. Что, я смотрю эти фильмы от начала до конца, что ли? Да нет конечно. Я смотрю первые 10‒20 минут, и если коннекта между мной и фильмом не происходит, то я начинаю смотреть следующий. Это очень жестко, цинично, ужасно, некрасиво, но по-другому не выйдет. В действительности это вера в интуицию. Если продолжать метафору свиданий, то это напоминает афродизиаки, когда ты буквально телом чувствуешь, что фильм именно тебе, лично тебе что-то обещает. Бывают самые разные стратегии отбора, но моя — это нюх, активация шести чувств. В противном случае в этом всем можно погибнуть. 

Короче, это два инструмента. Первый — вычесывание того, что заметили другие и похвалили; второй — чистый секс, когда есть только ты и кино. Того же эффекта, по сути, достигают зрители, когда приходят на программу к куратору, которому доверяют, — формируется прямой коннект. Но труд этот гигантский, и я часто боюсь заглядывать в свои бездонные гугл-доки к программе…

«море, море, море, море», режиссер Дарья Лихая, 2026

Никита Гриньков. Думаю, что и кинокритике необходим такой радикал самоотдачи, серьезный уровень пытливости ума. Простыми словами — ей нужна идея и индивидуальность. На фоне нашего разговора о самостоятельности и путешествии к себе, как вы думаете, насколько это возможно? В век искусственного интеллекта, когда любые тексты генерируются за секунды, стоит ли гнаться за оригинальностью и существует ли она сегодня?

Михаил Ратгауз. Сальто-мортале, в которое я верю, заключается в том, чтобы сначала обнаружить свою отдельность: кто я такой? Второй вопрос: а мои тексты — это действительно я или кто-то другой? А дальше возникает третий вопрос: как все это вписать в социальность? Ведь никто не хочет быть лузером, это тебя отравляет и разрушает. Простите за такой дидактический ответ… С этого года я преподаю в школе «Сеанс», и мы с ребятами об этом постоянно разговариваем. Для начала нужно отскрести от человека социальные маски, поэтому первые полгода посвящены попыткам возвращения к себе, и лишь потом в практику постепенно вползают фильмы. Затем встает вопрос таланта, но на это повлиять не так просто. Хотя, несомненно, в человеке лежит кладезь витаминов, минералов, питательных веществ, о которых он даже не подозревает. Но да, сегодня в письме о кино тоже сильная нивелировка.

Никита Гриньков. На одном из прошлых «Посланий…» была программа «Киберглаз», посвященная отношениям экранного образа с цифровыми технологиями. В этом году была собрана программа «Промпт реальности», которая рассматривала проблемный стык между кинематографом и искусственным интеллектом. Какие сложности создает или, может быть, решает вторжение прогрессивных технологий в искусство XX века?

Михаил Ратгауз. Не думаю, что я достаточно компетентен, чтобы ответить на ваш вопрос. Я пользуюсь ChatGPT практически ежедневно, но его торговое предложение промахивается мимо самого ценного, а именно — несовершенства. Например, я пытался подобрать удачный перевод для The Misconceived Уилкинса, это такое трехсмысленное название. Я измучил GPT, но он не сумел предложить ничего толкового, потому что все время промахивался мимо тональности. Это что-то вроде специфического певческого голоса, который вырастает у вокалистов из них самих; у них формируется тело голоса. Его конфигурацию машина отобрать не в состоянии, потому что она действует по принципу промискуитета всего со всем, что определяет и нашу эпоху в целом.

Отсюда сложность позы упора — не на что опереться, под нами все слишком мягкое. В XX веке не было такого тоталитарного диктата техники, но была гигантская работа интеллекта, что и задавало определенную твердость. Томас Манн вставал на плечи Адальберта Штифтера, а сегодня, особенно зумерам, вставать не на что. Все прогнило, под ногами сплошная симбиотическая каша, которую отчасти варит и искусственный интеллект. Это механизм, который все сжирает и выдает папье-маше, буквально пережеванную бумагу. Помимо ChatGPT, я пользуюсь Алисой, и у них разные интонации, но общий регистр всегда один и тот же. Поэтому твой тоненький певчий голос все равно обладает большим количеством заноз — и дорого именно его несовершенство. Есть традиция любовной лирики, которая построена на любви к несовершенству близкого человека. И несовершенство — это то, что не может воспроизвести ни одна машина, потому что ее задача прямо противоположная. Здесь проходит зазор, в котором мы можем жить совершенно спокойно.

Но если вернуться к кино… На «Послании…» был проект, который пришел мне в голову в прошлом году — это ИИ-реконструкция «Сцены из “Капитала”» по дневникам Эйзенштейна, который мы сделали совместно с Кинопоиском. Вышла не реконструкция, а игра, но я сейчас о другом. Когда Федор Максимишин с Дашей Сусловой монтировали множество вариантов, я говорил Федору: «Давайте придумаем какой-нибудь значок, чтобы отделять сделанное ИИ, от того, что взято из реальных материалов». Потому что все это выглядело так ловко и блестяще, что начинало продуцировать мою тревожность. По итогу в фильме ничего этого нет, но тут важен сам импульс: я хочу знать, это машинное или человеческое? Но почему это знание мне необходимо? Ответ, вероятно, заключается в том, что мы не хотим терять ощущение причастности к материальной реальности. Понимание, что это сделано человеком, а не машиной, служит для нас подтверждением крепкости индивидуальной экзистенции. Ты — часть человеческого рода, и ты хочешь быть уверен, что не выпадаешь из его физических и ментальных пределов. Машина же ставит тебе подножку: она ломает привычный барьер, в пределах которого ты был уверен, что вещи равны друг другу. И нарушение такой логики равнозначности, на которой, собственно, держалось документальное кино, — это челлендж.

«Сцены из “Капитала”», режиссеры Федор Максимишин и Дарья Суслова, автор идеи Михаил Ратгауз, 2026

Никита Гриньков. Может, кризис подобной логики обосновывает позицию, что игровое кино, наоборот, гораздо менее манипулятивное, чем неигровое…

Михаил Ратгауз. Оно менее манипулятивное, потому что ничего не скрывает. Программа «Промпт реальности» как раз о том, что так называемый док начал мухлевать еще с Люмьеров. Этот этический вопрос — true or false — стал бичом документального кино с начала 60-х годов XX века, с появлением «прямого кино». До этого никто не предъявлял документальному кино таких претензий, «Нанука с севера» никто не критиковал за то, что там все было инсценировано. Direct cinema и cinéma vérité внесли этический вирус в кино, подвесили вопрос истинности. Игровое же кино прямо говорит: «Я игровое — и точка». У него нет претензий на верификацию… Хотя, по-моему, лучшие люди, которые работали в документальном кино, например Расторгуев или даже Уайзман, клали с прибором на всю эту верификацию. Художественный конструкт нагибает реальность и правильно делает. 

Никита Гриньков. Возвращаясь к вашим собственным словам о «Новых голосах», вы в 2023 году задали риторический вопрос, который я хочу вернуть вам: можно ли научить кино думать по-другому? И добавлю от себя: а может ли кино научить нас думать по-другому?

Михаил Ратгауз. Отвечая на первый вопрос — да. На второй — нет. Идея инакомыслия внутри кино — это мозг «Новых голосов», этос программы. Но если речь идет о возможности научить нас думать по-другому… Искусство, мне кажется, не может этого сделать, но оно может посылать нам резкие дополнительные импульсы, менять привычки. Кино может работать как машина сомнения, атакующая то, что тебе кажется окончательным. Оно, как и любое искусство, способно беспокоить твою мыслительную финальность, раздражать ее, выводить из состояния покоя. Фасбиндер, Зайдль, Ханеке — это режиссеры, которые оживляют зрителя через боль. Тот же Ханеке говорит: «Я хочу изнасиловать зрителя в независимость». Мне кажется, таких вариантов выведения из равновесия может быть очень много. Некоторые зрительницы «Новых голосов» мне говорили, что приходят на программу пострадать, как следует (смеется). Были такие фильмы, которые и меня травмировали, например «Безопасное место» Юрая Леротича, но это была благородная, позитивная травма. Хотя есть и менее садистские методы, как та же система сдвигов, о которой мы говорили.

Никита Гриньков. Быть может, у вас есть еще что добавить к интервью? 

Михаил Ратгауз. Я хотел немного добавить про индивидуальность и протест. Несомненно, это ведет к изоляции, но одиночество — это принципиально… Это грустно, но необходимо. Путешествия в себя, с кем ты будешь их совершать? Ни с кем. Ни с папой, ни с мамой, ни с любимым или любимой. Это очень одинокие вопросы, и чудовище в виде социума ставит такую дилемму особенно остро: ты с нами или нет? Но искусство одиночества — это важно.

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Safari