На «Послании к человеку» показали «Невечернюю» Марлена Хуциева, а на фестивале КАРО/Арт — «Рассказ неизвестного человека» Анатолия Васильева (work in progress). Оба фильма так или иначе обращаются к фигуре Чехова, его прямой или косвенной речи. В своем эссе Сергей Кулешов обдумывает эту неожиданную параллель.
Чехов приноравливается к нашему мелкотравчатому времени, отдается в собеседники классикам помоложе, они же — художники постарше (дольше прожили). Анатолий Васильев с его work in progress экранизацией «Рассказа неизвестного человека» и Марлен Хуциев, чью «Невечернюю» только что доделали за мэтром Наум Клейман, Али Хамраев, Андрей Натоцинский, студия Mal de Mer.
***
Васильев некогда разминал материал для сцены, реализовывал его там, теперь же из экзерсисов разных лет собрал экспериментальный фильм. Практически немой, только волны время от времени озвучивает нажим весла. В субтитрах — фрагменты одноименной повести, на экране сталкиваются (симбиотически) архивные кадры из 1970-х и из 2017-го. Они делят фильм на части: снятые на 16 мм пленку похороны в городе Мезень Архангельской области; цифровое изображение плавания двоих — мужчины и женщины — на гондоле по венецианским каналам (эта же часть ранее экспонировалась на сцену в ходе спектакля). Артисты Валери Древиль и Станислас Норде на воде репетируют опосредованный материал, камера Александры Кулак, ритмизуясь согласно течению, обнаруживает несоответствие мимики и губ чеховскому тексту о бурении русской тоской европейской неги.
Хуциев написал сценарий «Невечерней» вместе с сыном Игорем, снимал картину в течение 17 лет (с внушительными перерывами) и оставил после себя черновой монтаж. Москва, 1897 год — Л. Н. Толстой навещает А. П. Чехова, изможденного чахоткой, в больничной палате; Ялта, 1901-й — доктор Чехов наносит продолжительный визит графу Толстому, приходящему в себя после тяжелой болезни. Четырехлетнего зазора в разговоре как не было, дистанции между каемкой империи и её центром — тоже. Беседа о православии, смерти, мужиках, веке, запахе табака, несостостоятельности чеховской драматургии, Крымской войне, Боге — струится. Актеры в заглавных ролях — Владислав Ветров и Михаил Пахоменко — работают прижимисто, но густо: фразы оставляют разводами на экране, только крупным планам почти не поверяют экспрессии. Будто шепчут, не раззевая ртов, максимы. Или те сами бормочут своих авторов. Режиссера не меньше занимают снег, сигара, черноморье, гонящий Л. Н. из его собственного сна Хаджи Мурат и аист, гонящий А.П. в постель. Легкое дыхание эта картина, переозвученная-перекрашенная, внезапно берет на сгибе хуциевского метода — будто несколько тяжеловесную «Бесконечность» высушили, а обе натуры из «Послесловия» оказались уходящими и перестали конфликтовать.
Не излом, именно сгиб. Смиренное при(н)ятие близости смерти мотивировало что Хуциева, что Васильева вступить в диалог с традицией. Прерывистый, пусть, но продуктивно незавершенный.
***
Автор «Невечерней», говорят, тратил целые смены на съемки покачивания занавесок или приседаний Толстого-Пахоменко. Из жизни крались годы, в мысли членов группы — подозрения: заканчивать не хочет, удовлетворяется процессом (подробнее — в 92-м печатном номере журнала «Сеанс»). У него под финал Чехов и Толстой, с балкона-веранды угадывая Ковш Большой Медведицы, вдруг тают на фоне иссиня-чёрного неба. А разговор длится между пустующими соломенными креслами. Нельзя беседу кончить, пока в пазухах Хуциев сгущает всего себя — и пережившего обоих мудрецов, и так и не успевшего поймать каждый обертон их мыслей. Точно герой «Заставы Ильича», которому отец-призрак на вопрос «Как жить?» отвечал: «Тебе 23, мне 21. Откуда я знаю?»
Знают зато писатели-классики, и сообщают исподволь Хуциеву, а Хуциев — нам: смерти нет, пока за изнанкой тварной жизни удается твердить, внимать, наследовать. Жизнь и смерть вступают во владения традиции, культурной и художественной. Закончить «Невечернюю», надо думать, для всех причастных было подвигом её имени.
***
В первом кадре «Рассказа…» — длинном, статичном, монохромном — появляется его автор. Стоит напротив графики Бориса Заборова: художник изобразил поминки, над гробом смутно узнается махонький портрет Васильева. Режиссер снят со спины, отражается в застекленном холсте, глядит оттуда искоса. Своеобразный мизанабим, множественность проекций, встреча режиссера одновременно с собственной смертью — в немыслимой, а значит, единственно возможной миниатюре — и со зрителем.
Васильев исследует пограничную территорию между бытием и ничто, также настаивая (как минимум в рамках Q&A) на незавершенности проекта. Обеспеченной уже не фактом кончины автора, но ощущаемой им процессуальностью смерти.
Из курсирования гондолы с героями между островами Сан-Джорджо-Маджоре и Джудекка режиссёр выуживает длительность: (д)осаждает молчанием (пока оммажем к фильму Висконти не взорвется адажиетто Малера в исполнении musicAeterna) этот символический вояж по Стиксу. Артисты кемарят на глянцевой поверхности, субтитры утробно урчат диалог чеховских случайных людей, а солнце стягивает зримое ручной камеры экстатическим белым. Рубеж посю- и потустороннего оформляется сном, в который автор толкает героев и зрителей; колыбельной звучит распугавший тишину голос режиссера, цитирующего Данте.
(Как и в случае с Чеховым и с Толстым, требуется трезвая отвага для призыва к прямому диалогу автора «Божественной комедии».)
Повесть Антона Павловича, как кажется на первый взгляд, здесь выступает лишь рамкой, но отнюдь не зеркалящей думы творца о смерти гравюрой. Пока не совпадают полностью структуры книги — бегство из России и увядание в Италии — и фильма.
В первой части картины — деревенские похороны, их вящая материальность, тонущая в артефактах пленки, ритуалы забвения, советского и языческого пополам. Текут слёзы уминающих землю женщин — и втекают в ленное посмертие посреди западной цивилизации. Маршрут «неизвестного человека», лакея в Петербурге и дворянина в Венеции, пройден Васильевым здесь, в фильме, по-своему. Особенно — словно Чехов взят не только в проводники по той стороне бытия, но и за точку отсчета для всей суммы творческих поисков радикального кино- и театрального режиссера. Который настолько свыкся с зыбкостью границы между документальным и игровым, между достоверностью и подлинностью что теперь без помощи другого классика опасается не заметить, перейти бесшовно границу собственной жизни.
***
В чеховской повести Васильева зацепила реплика «Жить хочется!». У Хуциева Антон Павлович, оставшись в больничных покоях без собеседника, вдруг ропщет: «Хорошо бы так лечь — и проснуться здоровым».
Должно быть, в пандан правящей сегодня бал эсхатологии классики особую мудрость обнаружили в бессмертной чеховской воле к жизни. И нам передают. И нас призывают не расплескать.
К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:
Google Chrome Firefox Safari