Документальный номер «Искусства кино»: неизвестный фильм Дзиги Вертова, «Артдокфест», Лозница, Манский, метод Угарова и Греминой

Наше время: критики вспоминают, каким был 2018 год — для кино и мира

Кадр из фильма «Лето» © Hype Production

В пару к исполинскому рейтингу лучших картин этого года по версии более чем полусотни отечественных (и не только) кинокритиков «Искусство кино» решило припомнить 2018 году, чем же он был примечателен. Перечень наиболее важных фильмов и без того отражение мировоззрения респондента, но мы все же попросили нескольких критиков подробнее рассказать, каким им запомнится 2018 киногод. Получили восемь очень разных портретов кинопроцесса в мировом интерьере: как личных, так и глобальных, как политических, так и огибающих острые углы. Из этого спектра можно попробовать собрать общую картину, хотя она все равно, разумеется, останется неполной.

Екатерина Барабаш

Порой кажется, что кинематограф забыл свое недавнее героическое прошлое и принимается изъясняться со зрителем «шершавым языком плаката», используя краски — поярче, чтобы было видно издалека, слова — погромче, чтобы и слышно было издалека, а мысли — потоньше, чтобы не надо было пробиваться, как через вечную мерзлоту. А тут еще старый деспот «Оскар» со своим: «Я тут главный!» — и вот мы уже готовы сложить руки в послушном согласии. Сговорился с «Оскаром» еще недавно высокомерно-разборчивый Венецианский фестиваль, согласившись поставлять старику новобранцев. Вместе им легче дурить народ, выдавая изящные поделки за новую систему образов. Да и слов-то таких умных они не знают. Нет-нет, да и даст слабину Каннский фестиваль, выдав штучный, но рядовой товар за откровение. С Берлином-то вообще давно все понятно — он всегда был пассионарным двигателем справедливого кино. Что, впрочем, не мешало и не мешает ему двигать и настоящее кино вроде фильмов Панахи.

И становится тревожно от того, что кино охотно возвращается вперед в прошлое, к братьям Люмьер, когда синематограф был лишь местом развлечения приличных людей, но не более того. Тревожно от того, что тянут и тянут вниз планку, вздернутую строгими критиками. Строгость вышла из моды — ее место заняли снисходительные «Но какая тема актуальная!» или «На фоне всего остального — даже неплохо». Словно это имеет какое-то отношение к искусству. Та же снисходительность уверенно тянет за язык вчера еще строгих ценителей, сегодня готовых ставить знак равенства между хорошим сериалом и кино.

Зрители — тоже люди. А люди падки до авторитетов. «Оскар» сказал: «Это хорошее кино!» — значит так тому и быть. Как бы найти тот сундук, в котором — заяц, утка, яйцо, игла — словом, все то, что лечит от бессмертия? Потому что «Оскар» со своими перекрученными представлениями о кино сильно надоел.

Подпись: «Консерватор, ретроградка, синий чулок, старая ворчунья».

Кадр из фильма «Три лица» © Иное кино

Егор Беликов

2018 год — это год кинематографа растерянного, самого себя не осознающего, растворенного в подсознании. С одной стороны, сразу много новых примечательных фильмов заняты осмыслением исторической памяти, экспоненционально усложняющимся со временем: «Холодная война», «Мне плевать, если мы войдем в историю как варвары», «Суспирия». Вроде бы подобные поиски идентичности в прошлом — это устойчивый путь к познанию, но быстро оказывается, что вовсе нет, это, наоборот, еще больше усложняет и так невозможно сложное «наше время». Одновременно с этим несколько киногероев нашего времени потеряны, но не физически, в пространстве, а где-то за пределами радаров: Джон-су из «Пылающего» не может понять, подругу ли из прошлого он случайно встретил на улице, или же это героиня написанного его рукой фикшна; Кристиан застрял «Между рядами», куда его завел слепой к отдельной личности капитализм. «Аннигиляция», «Бесконечный футбол» — все о том же. Иваны, не помнящие родства, не знающие о своем и чужом прошлом, не видящие ничего в будущем. Такого же будущего не видел для себя Ху Бо, режиссер фильма «Слон сидит спокойно», который больше ничего не снимет, для него кино кончилось. А для нас? Пока не знаю. Но уж явно Вселенная подает нам какой-то очень определенный сигнал, раз лучший фильм года снял самоубийца.

Кадр из фильма «Слон сидит спокойно»

Дина Годер

2018-й для авторской анимации был хорошим годом, разнообразным: вышло много фильмов, которые хочется пересматривать, студенческие эксперименты продолжают радовать, как и независимое кино, пробивающееся удивительными цветами сквозь безденежье и прочие преграды. Из тенденций, которые определяли этот год в анимации, назову, в первую очередь Girl power, что, конечно, не ново, но с каждым годом так круто набирает силу, что начинает определять общее движение искусства. И речь не только о том, что стало много женщин-режиссеров (а среди молодых и перспективных, как у нас, так и повсюду, — почти сплошь девушки), а в том, что женщины стали транслировать свой взгляд на мир, много говорить о женских проблемах и настаивать на своей позиции. Девушки в анимации ведут себя активно, решительно, не стыдливо, с откровенностью и прямотой рассказывают о личном опыте, о сексе, о физиологии — и мне кажется, что это вполне отражает то, что происходит в обществе. Впрочем, и вообще сегодня в анимации разговор об интимном становится куда более откровенным, чем раньше.

Еще одна тенденция связана с документальной анимацией, которой я давно интересуюсь. Сегодня с документальным методом работают много, он перестал вызывать вопросы, и тем более любопытны тренды, которые появляются внутри этого метода и говорят о том, как люди видят мир и что их волнует. Один из самых интересных сюжетов, которые вышли вперед в последнее время, — это поиски собственной идентичности. Тут может быть много разных поворотов: например, люди пытаются разобраться со своей сексуальностью или со своей семьей. Но самое главное сегодня связано с национальной идентичностью. Прежде всего, это идет от того, что люди сдвинулись с места — уехали в другую страну как студенты или как беженцы и теперь скучают, а может быть, родились у эмигрантов и теперь не могут понять, к какой культуре они принадлежат. Анимация становится инструментом исследования себя в мире, и это очень интересно.

Ну и последнее, о чем нельзя не сказать: развитие технологий и, прежде всего, VR. Пока искусству возможность «войти в кадр» дала не очень много, но все мы пристально следим за экспериментами и находимся в ожидании технологического прорыва.

Кадр из мультфильма «Лола живая картошка»

Юлия Гулян

2018-й — год гуманизма в кино (хоть где-то!), когда вкрадчивые трагедии маленького человека (порой — буквально, как в «Воришках», «Проекте Флорида» и «Дикой жизни») звучат громче и убедительнее вселенских катастроф. Даже режиссеры комедий-блокбастеров и фэнтези-франшиз переходят с крика на шепот, чтобы рассказать истории несчастья отдельно взятой семьи, которые оказываются не только самыми личными и зрелыми работами, но и — в силу таланта авторов — универсальными, в шаге от притчи, высказываниями о целой эпохе. Будь то Мексика 70-х в «Риме» или современная Россия в «Звоните Дикаприо». Еще ближе к современному мифу — фильмы Маттео Гарроне и Аличе Рорвахер, а из российских — страшные и чарующие сказки для взрослых: «Человек, который удивил всех» и «Сердце мира». 2018-й — год прекрасных и порой печальных, но всегда вдохновляющих дебютов: картины Пола Дано («Дикая жизнь»), Ху Бо («Слон сидит спокойно»), а также Дарьи Жук («Хрусталь») и Элайджи Байнума («Жаркие летние ночи») — выразительные, звонкие, по-хорошему чрезмерные, как и полагается дебютам. Это год, окончательно утвердивший свободу выбора медиума кино: Стивен Содерберг снимает триллер года на айфон, а Шон Бейкер сменяет 5s (на который был снят его «Танжерин») на 16мм. Наконец, это год, когда стриминговые сервисы отвоевали себе большое кино, как бы Канны этому ни противились: сильнейший фильм года, да что там — Куарона — после победы в Венеции выходит на Netflix, а самым смелым и искусным российским фильмом оказывается сериал для ТНТ-Премьер.

Кадр из фильма «Рим» © Netflix

Антон Долин

Год был переполнен прекрасными фильмами. И российскими: «Лето», «Война Анны», «Сердце мира», «Подбросы», «Довлатов», «Человек, который удивил всех», давно такого богатства не было! И иностранными: как минимум лауреаты Канн и Венеции — как на подбор, один другого интереснее. Но в памяти осталось другое. Главное кинособытие года лично для меня — голодовка украинского режиссера Олега Сенцова в далекой якутской колонии, куда он попал по недоказанному обвинению в терроризме.

Попробую объясниться. Кино здесь как бы и ни при чем. Интернет-тролли извелись в злобном сарказме, доказывая, что Сенцов вовсе не режиссер (хотя с этим аспектом еще проще, чем с выдуманным терроризмом: поставил фильм — значит, режиссер). Допустим, его единственный фильм «Гамер» — не шедевр всех времен и народов, а рядовой, хоть очень симпатичный и живой, самодеятельный дебют. А сам Сенцов — отнюдь не Тарковский, он просто одаренный дебютант. Однако его арест, суд и несуразно жестокий приговор — история именно о том, как человека за убеждения лишают его профессии и возможности ей заниматься, навязывая ему амплуа врага в придуманной (но от этого не менее убийственной) войне. Ответить можно лишь одним: помнить и повторять, что Сенцов — режиссер, у которого отобрали жизнь и ремесло, наказав за честность и принципиальность. Возможно, то, что он оказался именно режиссером, а не инженером или офисным клерком, — случайность, но знаковая, говорящая.

Будучи человеком культуры, в колонии Сенцов продолжает работать — писать, дистанционно трудиться над постановкой пьесы и фильма. Будучи художником, использует для выражения своих мыслей единственный оставшийся ему инструмент — собственное тело — и объявляет голодовку. Будучи интеллигентом, требует не собственного освобождения, а свободы для других украинских узников в России. Правозащитники немедленно расширяют это требование до лозунга «Обмен всех на всех», вроде бы выгодного и российской власти тоже.

Самоубийственная голодовка длится 145 дней, подрывая здоровье Сенцова и становясь темой для обсуждения по всему миру. Кинематографисты из разных стран и даже — о чудо! — по всей России проявляют солидарность с ним, говоря о голодовке с каждой сцены. И что же? И ничего. Абсолютно ничего. Никто не освобожден. Под угрозой принудительного кормления уходит с голодовки Сенцов.

Отрезвляющий пример бессилия интеллигенции и людей культуры в нынешней России. Момент окончательной ясности: сила в нашей стране — только у силовиков, у остальных — максимум свобода слова. Да и то потому, что это слово ничего не весит. Самый важный культурный урок 2018 года.

Кадр из фильма «Процесс», 2017 © Marx Film, Berlin Film Festival

Феликс Зилич

В 2018 году в очередной раз распалась связь поколений, но Большой Кинематографический Брат этого не заметил. Большой Брат весь год с умным видом сжигал теплицы, резал утят, щелкал пальцами и ностальгировал о монохромном детстве, пока труженики фестивального мамблгораНизкобюджетные фильмы ужасов, наследующие разговорным американским картинам, тоже независимым и скромным по бюджету, именуемым мамблкором всячески препарировали папино жанровое кино, подгоняя его под новые стандарты. Тамилы с нуля задорно изобретали кино про маньяков. Персы снимали фильмы про футболистов-вампиров. Как это принято — одним планом, без склеек, но с флешбэками.

В зловещей тени Disney и Netflix многие не заметили, что мир снова изменился. Пытаясь закопать труп Бессона, Франция настолько погрязла в болоте комедийных сиквелов, что в звенящей тишине стал слышен призрачный голос Годара. Обезлюдела Скандинавия, все уехали на заработки. Под конец года из-за океана пришла открытка от гастарбайтера фон Триера: мол, Калифорния для настоящего северного художника — это ад. Выступили с новыми манифестами абсолютно все молодые классики из Италии, включая юных девиц и любителей персиков. Следовательно, следующие несколько лет итальянское кино будет под паром, и мы про него долго не услышим. Индия 12 месяцев бряцала оружием, теперь в каждом втором болливудском блокбастере вместо танцев — люди в форме, ядерные боеголовки и плашка Netflix. Китай в ответ на это демонстрировал в IMAX линкоры, истребители, воющий спецназ и готовность отправить на полку каждого, кто не платит налоги, пьет горькую, борется с раком и дружит с Брюсом УиллисомВ китайский прокат из-за скандала с отмыванием денег не пустили картину «Несгибаемый дух» с артистом в главной роли. Южная Корея и Япония предпочли взять паузу и наконец продали франшизу «азиатский экстрим» режиссерам из Ирана, Индонезии, России и Тамил-Наду, а порочного старичка Ким Ки Дука — вечно молодому казахскому кинематографу. Мир в очередной раз изменился, но стал от этого только интереснее.

Кадр из фильма «Несгибаемый дух»

Наталья Серебрякова

Обычно уже в октябре у синефилов чешется язык обсудить предварительный список итогов года. Когда мы с моим другом, кинокритиком и куратором, Сергеем Дешиным встретились на Виеннале, он меня спросил: «А какие фильмы у тебя в этом году главные?» Я начала перечислять и поймала себя на мысли, что в основном — это азиатские картины. Для меня 2018 год почему-то стал годом Азии. Ну а как иначе, если обычно у меня не хватает времени, чтобы пересмотреть какой-то фильм, а тут «Пепел белоснежен» я смотрела три раза, а «Пылающий» и вовсе четыре — просто так, для собственного удовольствия?

С Дешиным мы договорились, что не будем ставить фильмы Хон Сан Су на первое место — все-таки это режиссер малой формы, мимолетного настроения. Однако под новогодний занавес я посмотрела фильм Хон Сан Су «Камера Клэр» — и нарушаю договор, потому что этот маленький фильм (пусть и 2017 года выпуска) стал моим тайным символом 2018-го. Во-первых, события в нем происходят в Каннах. А в этом году я (как и героиня Юппер) как раз впервые побывала на Каннском кинофестивале и, приняв этот тяжелый наркотик, навечно стала фанаткой фестиваля на Лазурном Берегу. Во-вторых, в фильме есть две мои любимые актрисы — Изабель Юппер и Ким Мин Хи, которые, кажется, и не играют вовсе. В-третьих, у Хон Сан Су получилась идеальная история, в которой есть и любовная интрига, и мужское предательство, и женская ревность, и жестокое увольнение. К тому же в «Камере Клэр» невозможно не увидеть отголоски романа режиссера с Ким Мин Хи. Хон Сан Су снимает, как дышит. А люди у него разговаривают именно так, как разговаривают люди — неловко, с паузами, с недосказанностями. «Камера Клэр» — это летнее настроение, это моментальный снимок полароида, это легкая меланхолия и прозрачная грусть.

Говорят, что Хон Сан Су снимает столько фильмов, что они путаются в голове и их невозможно четко запомнить. Говорят, что его фильм не может стать главным событием года, так как такое решение слишком легковесно и легкомысленно. Однако я хочу запомнить уходящий год именно таким: приятным и необязательным, как «Камера Клэр», в которой актерам не нужно играть, чтобы сказать что-то важное.

Кадр из фильма «Камера Клэр»

Алексей Филиппов

Довольно жутко во всем разброде мирового кинопроцесса увидеть какую-то четкую логику, хотя она, безусловно, есть — как минимум в глазах смотрящего. В 2018-м образовалось несколько (среди прочего) тематических архипелагов, все — в той или иной степени про взаимопроникновение реальности и фикшна.

Будь то сюжеты об исторической памяти, аккумулированной в народных песнях и самой протершей уши эстраде: во «Времени чудовищ» Лава Диаса филиппинские песнопения буквально на глазах впитывают военное самоуправство 1970-х; в «Холодной войне» Павла Павликовского репертуар фольклорного ансамбля мечется между национальной идентичностью, влиянием советских шлягеров и иностранной экзотикой; в «Дне Победы» Сергея Лозницы бронзовый канон советских песен о войне, исполненный перед молчаливыми лицами постаментов в берлинском Трептов-парке, принимает характер неотрефлексированной языческой мистерии.

Или пугающий мотив игры, убедительно воображаемой реальности, сводящий вместе скромный инди-хит «Мадлен Мадлен» и грохочущий метамодернистский блокбастер «Первому игроку приготовиться», фаворита критиков «Пылающего» Ли Чхан Дона и потенциально культовый нуар «Под Сильвер-Лэйк», где жизнь буквально оказывается как в кино. Реальность будто поставлена под вопрос — и как среда обитания, и как человеческая возможность трезво оценить обстановку. Не случайно бешеный бык американского кинематографа Пол Шредер снял постсекулярную драму «Дневник пастыря», словно признавая печальную необходимость больших идей.

Наконец, этот киногод — в российском сегменте так точно — регулярно напоминал о человеческой ранимости и о том, что это нормально. Бесконечные психотерапевтические нарративы опутали американское кино и телевидение (от «Талли» и «Дома, который построил Джек» до «Острых предметов» и «Шучу»), российское кино (в частности, «Cердце мира» и «Человек, который удивил всех») красочно живописало слабость, что и говорить про привычную галерею обычных маленьких людей из конкурсов главных мировых смотров (от «Счастливого Лазаря» до «Рима» и так далее).

С каждым годом мир становится все сложнее и разнообразнее, что, конечно, восхищает и тревожит одновременно.

Кадр из фильма «Мадлен Мадлен»

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Safari